Vedergаllningen

В тот день было темно и вьюжно – Руди запомнил это лучше всего. Солнце село куда раньше обычного, так что смеркаться начало около четырех пополудни; с утра мела поземка, но к ужину началась самая настоящая метель. К ночи она разыгралась так, что под порывами ветра стонали стекла и тяжелые дубовые двери в холле, окна занесло снегом до половины – так, что замок погрузился в полумрак, и домовики сновали туда-сюда со свечами – а сквозняки в коридорах завывали не хуже стаи вервольфов; не спасали ни толстые гобелены, ни всякая дрянь, которой отец велел утеплить стены. Вою сквозняков и стенаниям стекол вторили вой и стоны матери из ее спальни. Роды затянулись – Руди и сам догадался об этом, и подслушал от акушера, нехотя вызванного отцом из Мунго: схватки у матери начались с утра, а сейчас уже пробило полночь. Сам Руди ввалился домой вскоре после ужина, едва успев проскочить до бури – мокрый, продрогший и с тремя зайцами, найденными в капканах – и ему стало немного не по себе, когда он узнал, что мать все еще не разродилась: обычно все протекало намного быстрее. Перехватив на кухне остатки ужина, он завалился было спать, но уснуть так и не смог – крики роженицы проникали даже сквозь дверь и наложенные в спешке Заглушающие чары. Поэтому он спустился вниз, растянулся на шкуре у камина в гостиной и пялился в огонь, плавая на грани сна и яви и прислушиваясь к звукам наверху: хлопкам аппараций домовиков, которых акушер гонял за горячей водой и чистыми полотенцами, грохоту в отцовском кабинете и… да, и крикам матери, пытаясь понять, скоро ли все закончится. Судя по продолжительности и частоте криков, рожать она собиралась всю зиму. На него никто не обращал внимания – как и всегда в подобные дни, впрочем: разве что Диппи, его бывшая нянька, раз появилась у камина с робким замечанием о том, что «мастеру Родольфусу давно пора быть в постели» (и еле увернулась от кочерги, пущенной ей в голову), да акушер, проходя с отцом через гостиную, покосился неодобрительно – мол, уместно ли ребенку наблюдать подобное – но и только. Домовики были заняты роженицей, отец, как и всегда, напивался в кабинете, так что Руди был предоставлен сам себе. И нельзя сказать, что его это не устраивало. За спиной раздались шаги; Руди открыл глаза и перевернулся на другой бок – в дверях маячила помощница акушера, пухлая, кудрявая и жизнерадостная колдомедичка. Правда, теперь от ее жизнерадостности не осталось и следа: сдвинув брови и что-то бормоча себе под нос, она спешно пролистывала толстенную тетрадь. Руди поднялся было, чтобы убраться восвояси, но приложился локтем о камин и крепко выругался; колдомедичка вскинулась было, но заметила его и расплылась в приветливой – слишком приветливой – улыбке: - Не спишь? За маму переживаешь? Я бы тоже места себе не находила. Руди скривился – он и не думал переживать: отец намертво вбил ему в голову, что деторождение – такая же обязанность для женщины, как для него, Руди, учеба, так зачем же переживать за того, кто просто делает то, что должен? Колдомедичка, однако, истолковала его гримасу по-своему. - Все вы, мальчишки, такие, - вздохнула она. – Хорохоритесь, а сами дрожите, как зайцы… Ничего, скоро все закончится. Теперь уж точно скоро, - она огляделась и, понизив голос, заговорщицки спросила, - ты кого больше хочешь, братика или сестренку? Руди пожал плечами – если честно, ему было абсолютно все равно. Он не помнил, сколько у него было братьев и сестер – мать, в те редкие моменты, когда он ее видел, всегда была беременна; в должный срок на свет появлялся слабо пищащий младенец, а после, очень скоро, из дома выносили маленькую ладью – Лестрейнджи по старой традиции предавали своих мертвых морю и огню. Через пару месяцев отец выпивал за ужином чуть больше обычного, хлопал дверью материной комнаты, и все повторялось заново. Так какая разница, кто родится на этот раз, если он или она все равно долго не протянет? Колдомедичка хотела сказать что-то еще, но не успела: по замку тугой волной прокатился отчаянный, нечеловеческий женский вопль, заглушивший даже вой метели – и стих. Вслед за ним раздался другой, не менее громкий – вопль новорожденного, заявляющего о том, что пришел в этот мир, и заявляющего на него свои права – но женщина больше не кричала, и привычной послеродовой шумихи наверху тоже не было слышно. Руди вновь стало не по себе – еще сильнее, чем в первый раз, и он побрел к лестнице. Что-то пошло не так – не так, как раньше, и ему до зарезу нужно было узнать, что именно. - Ты куда? – бросилась ему наперерез колдомедичка. – Тебе туда нельзя! Подожди, пока закончат… Руди оттолкнул ее и бросился наверх. В комнате матери нестерпимо воняло кровью, потом и лекарственными зельями; сама она лежала на кровати – бледная и неподвижная, с закрытыми глазами и растрепавшимися по подушкам темными волосами; простыни у нее в изножье и подол ее рубашки были окрашены в темно-красный цвет. На руках Диппи надрывался криком небольшой сверток из полотенец – чуть более крупный, однако, чем все предыдущие – а в углу мыл руки в тазу мрачный акушер. - Хоть что-то она сделала за свою жалкую жизнь, - раздалось над ухом у Руди. На пороге стоял отец – злее обычного, собранный и непривычно трезвый для такого дня. – Идем отсюда, Рудольф, нечего тебе здесь делать. - Мои соболезнования, мистер Лестрейндж, - тихо проговорил акушер. – Но я должен заметить, что вызови вы меня хотя бы часом раньше... - Забудьте, - отмахнулся отец. – Диппи, отрыжка дементора! Позаботься о моем младшем сыне. Если с ним, не дай Мерлин, что-нибудь случится… Та пискнула, поклонилась и исчезла вместе с младенцем на руках. Все-таки брат, машинально отметил Руди. - А… - он повел глазами в сторону все еще неподвижной матери. - Ей уже ничем не поможешь, - отец взял его за плечо и подтолкнул в коридор. – Хотя… обмойте тело, что ли. И приготовьтесь как-нибудь к приему толпы народа – завтра к нам пол-Англии принесет с соболезнованиями. Раздался звон стекла – особенно сильным порывом ветра разбило окно. Руди стиснул зубы – ему вдруг стало тяжело дышать, в горле и груди закололо нестерпимо. От холодного воздуха, разумеется, от чего же еще.

***

О том, что отцу нужна новая жена, а ему и Рабастану – так назвали брата – новая мать, впервые заговорили уже на похоронах. Заговорили сначала потихоньку, вполголоса, то и дело косясь на них с отцом – видимо, боялись оскорбить их чувства к покойной; когда поняли, что никаких чувств и в помине нет – заговорили громче, а под конец и вовсе послали к отцу самого смелого из них – кого-то из бывших отцовых однокурсников вроде бы, и тот, тщательно сдабривая речь фразами вроде «жизнь продолжается», почти прямым текстом предложил отцу жениться повторно. Ибо дому нужна женская рука, а «мальчишкам» - им с братом – мать. - Была уже одна, - не выдержал Руди. – Толку от нее особо не было. Отец, конечно, всыпал ему кнутом, когда все разошлись, но не сильно – так, для порядка: все же при чужих было сказано. От матери и в самом деле не было проку: старший Лестрейндж, истово ненавидевший жену, выбранную ему покойной бабкой Руди, забрал от нее первенца (и единственного выжившего ребенка) когда тому едва исполнилось пять, и с тех пор растил его так, как считал нужным; Руди редко ее видел – на похоронах очередного брата или сестры, разве что, и в столовой иногда – и не нуждался в ней. Да она и не делала ничего, чтобы сблизиться: не разговаривала с ним в их встречи, не прикасалась к нему, только смотрела с униженной любовью и непонятной затаенной мольбой, пока отец не выгонял ее прочь. Быть может, эти разговоры о новой матери так и закончились бы, едва прах предыдущей миссис Лестрейндж развеяли над морем… если бы на следующее утро их не возобновила Вальбурга Блэк. Именно миссис Блэк занималась похоронами и всем, что с ними связано – сам отец просто оповестил бы мир о смерти ненавистной супруги и сжег ее труп на заднем дворе, даже без ладьи. Миссис Блэк не просто проследила за церемонией – она, вопреки всем правилам, осталась у Лестрейнджей на ночь, хотя дома ее ждал маленький сын. «Рэндальф – мой старый друг, все равно, что брат, а Родольфус – мой крестник», - твердо заявила она мужу и родственникам. – «Я должна быть с ними в этот трудный час и утешить их, чем смогу». Отец отвел ей спальню в том же крыле и на том же этаже, где была его собственная комната, и Руди, в неполные тринадцать прекрасно знавший, что это значит и что происходит в постели между мужчиной и женщиной (отец не считал нужным от него это скрывать), даже думать не хотел, как именно она утешала отца. Утро после похорон выдалось пасмурным, но теплым для начала января; Руди как раз подумывал смыться из дома в лес или в деревню, когда услышал разговор стоявших в галерее взрослых. - Эйвери, конечно, тот еще… гений мысли, но он прав, Рей. Как и все остальные. У мальчиков никого не осталось… - Я у них есть, этого мало? - Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Им нужен кто-то, кто смог бы заменить им Мину. - Родольфус прекрасно обходился и без нее! - Он – да, ты приложил к этому все усилия, - в голосе миссис Блэк звучала непонятная злость. – А Рабастан? Он совсем еще кроха, Рей, а тебе тяжело с ним уже сейчас. Что же будет дальше? В том, что будет «дальше», она не сомневалась; не сомневался в этом и Руди. За то короткое время, что прошло от смерти матери до похорон, Рабастан успел доказать всем и каждому в доме, что умирать в ближайшие лет семьдесят не собирается; крепкий и здоровый, он надрывался почти круглые сутки, и заткнуть его могла только женская грудь – отец нанял ему кормилицу. Или, как ни странно, приход старшего брата: Руди часто навещал его в эти дни – просто чтобы убедиться, что мальчишка все еще жив и не лопнул от крика; Рабастан же, едва брат склонялся над его колыбелью, переставал орать и улыбался во весь беззубый рот. Руди несколько раз ловил себя на том, что неловко улыбается в ответ – и на мысли, что этого брата он, пожалуй, сможет полюбить. - Тогда бросай своего тюфяка-кузена и выходи за меня. Сына, так и быть, можешь ему оставить – пусть гордится, что хоть ребенка сумел заделать, ничтожество. - Животное, - Руди не видел миссис Блэк со своего места, но по голосу понял, что она улыбается. – Нахал и животное, вот кто ты, Рэндальф Лестрейндж, и сына таким же растишь. Сложно будет найти женщину, которая согласилась бы жить с вами… но я попытаюсь. - Уж попытайся. И попытайся, чтобы она была хоть немного похожа на тебя, - буркнул отец, и Руди не стал слушать дальше: прошмыгнул к парадной двери и припустил по заметенной снегом тропинке. Когда взрослые начинали так разговаривать, лучше было им не мешать, и вообще не попадаться им на глаза. Миссис Блэк старалась, Руди был в этом уверен; быть может, у нее действительно вышло бы найти отцу по-настоящему хорошую жену и хозяйку их дома… но у миссис Блэк было для этого непростого дела слишком мало времени и много соперников. Так что неудивительно, что ее… как это… опередили. С будущей мачехой Руди встретился на званом вечере, куда их с отцом – якобы развеяться – вытащил дядя, за день до конца рождественских каникул – и люто возненавидел ее с первого взгляда. Девица была чуть старше него самого, родственница кого-то из Яксли; кажется, на первом курсе он даже пару раз сталкивался с ней в коридорах Хогвартса. Светловолосая, румяная, хорошенькая, как кукла из витрины магазина игрушек в Косом переулке, и такая же тупая; все, что она могла делать в течение вечера – перепархивать от одного гостя к другому и щебетать, как канарейка. Самое скверное – все смотрели на нее с интересом и одобрением… все, даже отец. А она улыбалась в ответ – так мило и сладко, что челюсти сводило. - Я знаю, что никогда не смогу заменить тебе твою досточтимую матушку, - прочирикала она, когда его подвели (точнее, подтащили) к ней поздороваться. – Я и не буду пытаться – настоящую мать не заменит никто, - она взяла Руди за руку; он едва сдержал рвотный спазм: ощущение было такое, будто он обмакнул ладонь в кленовый сироп – приторный, липкий и тягучий. – Но мы ведь можем быть друзьями? - Это вряд ли. Ему даже не пришлось выдергивать руку – она сама выпустила ее; вновь улыбнулась – но не мило, а как-то жалко – и, отступив к группе старых теток в глубине комнаты, о чем-то зашушукалась с ними – косточки будущему пасынку перемывала, не иначе. Во всяком случае, спустя некоторое время Руди отчетливо различил в их болтовне небрежно брошенную фразу: «Старший-то волчонок, но ничего, потерпи немного – он почти взрослый, как семнадцать ему исполнится, так и уедет от вас. А младшего воспитай сама, как захочешь». Драккла с два, думал Руди, остервенело кромсая ножом бифштекс за ужином и представляя на его месте весь этот обезьянник. Хрен вам в рот, старые шлюхи, никуда я не уеду. И брата не отдам. Он до последнего надеялся, что отец все-таки не женится на этом расфуфыренном чучеле, но его надеждам не суждено было сбыться: через пару недель после начала семестра его вызвал Слагхорн – еще более жизнерадостный, чем обычно – и рассыпался в суетливых поздравлениях. Руди не сразу понял, зачем его вызывают домой так рано, но когда понял, его чуть не вывернуло наизнанку прямо на сверкающие лаковые туфли декана. Желание сблевать преследовало его все последующие несколько дней – от возвращения домой до самой церемонии. Кое-как выдержав, пока отец и Чучело принесут друг другу клятвы, он улизнул от гостей и сбежал к брату: его колыбельку перенесли в другую часть дома, чтобы не растревожить свадебным шумом. Сбежал, заперся – и сидел на полу, обхватив колени, зажмурившись и твердя себе, что все это – просто дурной сон: его отец, человек, на которого он привык равняться, человек, которого боялись все – от ирландских контрабандистов до начальника эдинбургского отдела аврората – не мог так улыбаться той девке, не мог с превосходством оглядывать всех тех, которых всегда презирал и избегал, не мог, не мог, не мог… - Вот ты где. Руди поднял голову и слабо улыбнулся: в дверях стоял мистер Реддл – давний друг отца, единственный, кому свадебное безобразие нравилось, казалось, еще меньше, чем самому Руди. И единственный, кто после смерти матери не заводил разговоров о новом браке, за что Руди был ему невероятно признателен. - Рэндальф всюду тебя ищет. Я сказал, что тебе нездоровится, и ты ушел к себе, - мистер Реддл щелкнул пальцами, и в комнате возник домовик, груженный подносом с едой. – Но дело вовсе не в этом, я правильно понимаю, Родольфус? Ком в горле у Руди стоял такой, что даже выдавить простейшее «да, сэр» было проблематично. Благо, мистер Реддл не был фанатиком хороших манер, и Руди просто кивнул. - А в чем? - Отец заслуживает лучшего, чем эта… эта… девушка. - Разумеется, заслуживает, - по губам мистера Реддла скользнула тонкая, змеиная усмешка. – Но мы оба знаем, что это невозможно. Не так уж и невозможно. Третьим и последним человеком, которому крайне не нравилась затея со свадьбой, была Вальбурга Блэк; Руди со своего места видел, какие взгляды она бросала на отца и какие – на собственного мужа. Быть может, если бы ей или отцу хватило смелости… дура-мачеха не чирикала бы внизу, в гостиной не толпился бы кто ни попадя (миссис Блэк терпеть не могла шумихи), а нижние залы не были бы увешаны мерзкими бело-золотистыми гирляндами и такими же драпировками – миссис Блэк не допустила бы такого издевательства над домом. - Вальбурга подошла бы Рею гораздо больше, чем соплячка Яксли, - задумчиво продолжал мистер Реддл. – К слову, это Вэль велела отнести тебе этот поднос, так что можешь быть спокоен – твоя новая матушка не смогла бы подсыпать отраву в блюда, даже если бы и хотела. - Отраву – нет, а любовное зелье? – севшим голосом спросил Руди. – Сэр… отец… он никогда бы себя так не вел, будь он в своем уме. Она точно ему что-то подлила, какое-то приворотное… - Мой юный друг, ты еще слишком юн, уж прости за тавтологию, - удрученно вздохнул мистер Реддл. – Когда ты станешь чуть старше, то поймешь, что женщины способны привязать мужчину и безо всякой Амортенции… так что твой отец опускается ниже любых уровней вполне по своей воле. Разумеется, тебе, как хорошему сыну и достойному молодому человеку, неприятно это слышать, но факт остается фактом. - Но ведь можно как-то это остановить?! – Руди чуть не сорвался на крик, но в последний момент опомнился – не хватало еще брата разбудить. – Можно? - О, разумеется, - понимающе улыбнулся мистер Реддл. – Я бы и сам взял на себя решение этой проблемы, но… меня слишком долго не было рядом с Рэндальфом. А вот ты был с ним все это время, и ты знаешь его лучше, чем кто-либо, - мистер Реддл покровительственно опустил ладонь на голову Руди. – Твоя новая мачеха может стать проблемой не только для твоего отца, но и для вас с братом, Родольфус. Избавься от нее, пока не стало совсем поздно. - Но как? – повторил Руди. - О, уверен, ты найдешь способ. Обязательно найдешь. Руди очень хотелось в это верить. Он не просто может - он должен найти способ избавиться от Чучела, иначе его жизнь никогда не будет прежней, а жизнь Рабастана - нормальной. Только не с Чучелом.

***

Поиск способа был отложен надолго – до самых пасхальных каникул. Отец по-прежнему писал ему раз в три дня, обо всем на свете: о Рабастане, об арендаторах, о вконец обнаглевших браконьерах (Руди подозревал, что, вернувшись домой, обнаружит в ельнике пару-тройку не очень свежих висельников на нижних ветвях – с браконьерами у отца был свой разговор), о новом, чрезмерно любопытном коронере из Инвернесса – и ни слова о Чучеле. В какой-то момент Руди подумал было, что вся эта история со свадьбой – и впрямь ночной кошмар, что нет никакого Чучела… если бы не одна из фраз в последнем отцовском письме. Мы трое ждем тебя на каникулы. «Мы трое». Не «я», не «я и Рабастан». Мы трое. Первой мыслью Руди было написать, что он нахватал «троллей» по всяким разным предметам, и его оставляют в школе, но он ее отмел: отец мог спокойно написать Слагхорну, а затем явиться в школу, за ухо отволочь домой, а дома выдрать за вранье. Нахватать необходимое количество плохих отметок не удавалось чисто физически – семестр почти закончился, но самое главное – Руди не мог и дальше оставлять отца и брата вместе с Чучелом, они и так пробыли наедине с ним слишком долго. Поэтому он, сцепив зубы, поехал домой. Как оказалось – не зря. Едва Руди вошел в дом, как по ушам ему ударил отчаянный, заливистый детский рев – голос Рабастана он узнал бы из сотен. Холодея от страха – мало ли что могло случиться, Чучелу же наплевать! – Руди отшвырнул чемодан, сбросил на пол зимнюю мантию и бросился в детскую. Брат лежал в кроватке и плакал уже не десять минут, и даже не полчаса – от крика покраснело не только его лицо, но даже пальцы на руках – однако замолчал, стоило Руди вбежать в комнату. - Ну, привет, мелочь, - добродушно проворчал Руди, подходя к колыбели. Как ни странно, он успел привязаться к брату – и зимой, после его рождения, и по отцовским письмам. Ни с кем из предыдущих братьев и сестер такого не было. – Чего орем, троллей пугаем? Рабастан заулыбался и что-то залопотал, когда брат подхватил его на руки. Руди выдохнул – вроде ничего серьезного, обычные детские капризы… но Рабастан для своих нескольких месяцев мог быть и чуточку покрупнее. Не кормят его тут, что ли? - Надо же, у тебя получилось! – прощебетали от двери. – А у меня он плачет, не замолкая. Может, у него зубки режутся? У Руди потемнело в глазах. Он едва нашел в себе силы медленно положить брата в кроватку; затем стиснул зубы, сжал в кармане рукоять палочки, развернулся и процедил: - Что вы здесь делаете? - Диппи сказала, что ты приехал и сразу побежал сюда. Неудивительно – если бы мой братишка так плакал, я бы тоже неслась к нему со всех ног, - Чучело, расфуфыренная едва ли меньше, чем на свадьбе с отцом, подошла к нему, противно цокоча каблуками. – С приездом, дорогой. Она попыталась поцеловать Руди в щеку, но он увернулся – не хватало еще ее слюни с лица отмывать. Чучело заметно сникла. - О, прости. Рэндальф говорил, что ты не терпишь нежностей, но я подумала, что это от того, что ты видел так мало материнской ласки… - Почему мой брат плакал? – перебил ее Руди. – И почему его никто не успокоил? - О, дорогой, его никто не может успокоить. У Диппи получается, разве что, но ненадолго. Наверное, зубки или животик… ты знаешь, маленькие дети часто плачут… Конечно, знаю, мысленно прошипел Руди. Я за свою жизнь перевидал больше младенцев, чем ты, идиотка. - Но сейчас-то все хорошо? – Чучело ободряюще (как ей, наверное, казалось) улыбнулась Руди. – Он не плачет, а ты можешь отдохнуть – наверняка устал с дороги и голоден к тому же. Я прикажу накрыть в малой столовой, не возражаешь? Она наклонилась, чтобы поправить одеяльце Рабастану, и Руди замер: Чучело стояла к нему боком, и было видно, что ее живот – плоский еще несколько месяцев назад – заметно округлился. Это не могло быть… это же не?.. - Уже разглядел? – Чучело положила ладонь на живот. – К осени твоему братцу не будет так одиноко без тебя – у него появится еще один братик. Или сестренка. Рэндальф решил пока никому не рассказывать – хочет подождать, пока срок станет больше, - она вновь улыбнулась Руди – как любимому младшему брату; он почувствовал, что его затрясло. – Так как насчет ужина? Если хочешь, я прикажу эльфам испечь торт завтра к обеду, специально в честь твоего приезда. - Не нужно, - выдавил Руди. – Не люблю сладкого. И поужинаю на кухне, мне… там удобнее. - Нет-нет, ты что! На кухне ест только прислуга, - Чучело направилась к двери. – Пойдешь к себе или хочешь побыть с братиком? - Здесь побуду. Как только за мачехой закрылась дверь, Руди глухо зарычал и саданул по стене кулаком. «Не так одиноко»! Конечно, зачем заботиться о пасынке, зачем успокаивать его и кормить, когда на свет появится свой ублюдок! Что будет дальше – более чем понятно. Как только родится его сводный братец (Руди был уверен, что это будет мальчик), их с Рабастаном враз отошлют к каким-нибудь дальним родственникам, а то и несчастные случаи устроят: ему – в школе, брату – дома; учитывая, сколько их братьев и сестер умерло до этого, смерть еще одного младенца-Лестрейнджа никого не удивит. Мерлин, Мордред и Моргана, каким же он был идиотом; ведь говорил ему мистер Реддл – от мачехи надо избавляться как можно скорее, так нет же – протянул до самого последнего момента, кретин пустоголовый! Хотя… нет, не до самого. Есть еще время все поправить. Руди притворил дверь в детскую и вернулся к себе в комнату; разбив копилку, выгреб из черепков десять галеонов сиклями и кнатами – все, что накопил за время учебы в школе – и, прихватив охотничью куртку, потихоньку вышел из дома. Джек Грейбек жил на опушке леса, в небольшой деревянной хижине; год назад его, сына деревенского трактирщика, крепко подрал оборотень. Отец-сквиб вышвырнул его из дома, едва понял, что именно произошло; отец Руди сжалился над парнем, которому некуда было идти, и взял его к себе егерем. С Руди они были приятелями еще до случая с оборотнем – потому, что других сверстников у них не было на несколько миль окрест – а после сдружились еще крепче; Руди искренне надеялся, что Джек ему не откажет. - Кого черти несут на ночь глядя?! – рявкнул Джек от печки, когда запыхавшийся и взмокший Руди ввалился в хижину. – А, это ты. - Ты забыл прибавить «хозяин» или «молодой господин», - съехидничал Руди и еле увернулся от глиняной миски. – Ладно, не бесись. Полнолуние близко? - А то ты не видишь, - проворчал Джек. Он явно был не в духе – как и всегда перед обращениями. – Извини уж. Случилось что? - Десять галеонов заработать хочешь? Джек хмыкнул и почесал в лохматой голове. - Кто же не хочет. Сам знаешь, в нашей глуши на десять галеонов с шиком можно жить, - он щипцами выхватил из печи несколько перемазанных в золе картофелин и швырнул их в миску; Руди, у которого маковой росинки с утра во рту не было, сразу сцапал одну и, обтерев рукавом золу, начал есть – с кожурой и без соли. – Делать-то что? Руди проглотил особенно горячий кусок картошки. - Мачеха моя, - процедил он. – Брюхатая мачеха. Ей ведь много что в голову взбрести может – в гости через лес поехать, например? Через лес с оборотнем? Джек присвистнул: - Крепко же ты ее не любишь. - Говорю же, брюхата она, - Руди покончил с картофелиной и потянулся за второй. – А как родит, так нам с Рабастаном крышка: она своего сынка вперед выставит, а нас побоку пустит. Повезет, если живы останемся. Ты не смотри, что она вся такая ласковая – змея она еще та. Ну как? Джек задумался и покачал головой: - Не-а. В Азкабан не хочу, и на тот свет тоже. Старик твой два и два враз сложит – повезет, если аврорам сдаст, а не сам прикончит. - Никто тебя не заподозрит, - Руди выложил на стол мешок с монетами; янтарные глаза Джека алчно заблестели. – Запрем ставни и дверь, вылезешь через чердак и дыру в крыше. Следы тоже заметешь, своим же хвостом. - А если я тебя порву ненароком? - Не порвешь, - парировал Руди. – Раньше же не рвал. И потом, я буду держаться у дома, а ты убежишь в лес. - Рисково оно, - поморщился Джек. – Ну да ладно, дела хозяйское. Как мачеху-то выманивать из дома будешь? Руди оскалился – зло и кровожадно, совсем по-волчьи: - А это уже не твое дело. Так как? - Согласен, - Джек пододвинул к себе миску с картошкой. – Говорю ж тебе: от десяти галеонов никакой дурак не откажется.

***

Выманивать мачеху не пришлось. На следующее утро, когда они завтракали (отца не было дома, так что Руди оставалось сцепить зубы и терпеть), она сообщила, что собирается навестить соседей с визитом вежливости: - Я давно им обещала. А обещания нужно выполнять, правда, милый? Не хочешь со мной поехать? - Нет, - выдавил Руди, буравя взглядом яичницу. – Я… соскучился по дому. - Конечно-конечно. Только до Маклаггенов далеко, а я не хочу рисковать ребенком и аппарировать или, упаси Мерлин, лезть в камин; придется закладывать коляску, так что вернусь затемно. Ты справишься один? - Конечно. - Не забудь покушать сам и покормить Рабастана… - Разумеется. Едва коляска с мачехой скрылась за поворотом дороги, как Руди схватил топор и, заглянув к Джеку, двинулся следом. Весь день они рубили и таскали ветки, устраивая на дороге завал – такой, чтобы его не разгребли ни кучер-сквиб, ни мачеха с ее мизерными магическими способностями; не разгребли и поехали другой дорогой, более запущенной и опасной. Едва начало смеркаться, Джек скривился, как от зубной боли, и отправил Руди домой; Руди ушел, но недалеко – развел костер между домом и лесом и стал ждать. Он почти окоченел от холода, когда по лесу прокатились испуганное лошадиное ржание и два вопля ужаса – мужской и женский; мужчина замолчал сразу, женщина визжала еще какое-то время – так, будто бы ее режут – и потом тоже утихла. Высидев еще некоторое время, Руди поднялся на замерзшие ноги и, запалив ветку от костра – так, на всякий случай – побрел в лес; по его прикидкам, Грейбек уже должен был вернуться в хижину. Мачеха не доехала до дому совсем немного – Джек подстерег ее у небольшой лесной реки, примерно в четверти мили от замка. Коляска и тело кучера с располосованным горлом остались на том берегу – Руди видел, как там алел снег – лошадь, судя по всему, убежала; тело мачехи валялось прямо на шатких деревянных мостках, бурых от пропитавшей их крови: похоже, она пыталась бежать, когда Грейбек ее настиг. Голубые глаза остекленело уставились в темное небо, горло превратилось в кровавое месиво; в разорванном животе что-то ворочалось. Руди воткнул факел в талый снег, стянул перчатки, наклонившись, вытащил это из мертвого тела и поморщился: в его руках ворочалось нечто среднее между человеком и ящерицей – склизкое, маленькое, полуслепое, уродливое и хвостатое. Ничего другого от мачехи Руди и не ждал; размахнувшись, он вышвырнул мерзость в реку – пусть все решат, что ее оборотень и сожрал. Рабастан уже давно спал, когда Руди пришел к нему в детскую – накормленный и спокойный. Руди опустился на колени подле его колыбели и коснулся лбом крохотного лба брата. - Все в порядке, малыш, - выдохнул он. – Теперь нас никто не обидит. Никто и никогда.

***

То, что осталось от мачехи, хоронили в закрытом гробу. Отец был безутешен, но следов так и не нашли – еще бы, Руди об этом позаботился. Разумеется, он утешал отца как мог, но в глубине души ликовал – он все сделал правильно, он избавил себя и брата от страшной угрозы. - Ты справился даже лучше, чем я ожидал, - сказал ему мистер Реддл, когда отец отошел за новой порцией огневиски и соболезнований. – Правда, мне пришлось подчистить память твоему дружку-оборотню – та крыса из Инвернесса начала его подозревать, а такими союзниками грех разбрасываться. Но все равно – ты славно поработал, Родольфус. - Спасибо, сэр, - Руди изо всех сил старался не улыбаться – слишком неуместно это выглядело бы. - Не за что. И, я подумал… пожалуй, ты достоин места в ордене Вальпургиевых рыцарей. - Правда? – у Руди перехватило дыхание. Войти в круг Вальпургиевых рыцарей, таинственной организации, где состояли и отец, и мистер Реддл… да он даже мечтать не смел о таком! - Правда, - по губам мистера Реддла скользнула тонкая улыбка – та самая, змеиная. – Но не сейчас. Когда ты немного подрастешь.