Тристан из рода л'Эрмитов

Память, которую оставил по себе Луи Тристан л’Эрмит, совершенно не вязалась с его мирным родовым именем. Фамилия другого королевского фаворита, Оливье де Неккера, звучала куда более красноречиво, поэтому честолюбивый брадобрей и предпочёл изменить её на благозвучное ле Дэн*. Имя, должное своим звучанием наводить на мысли о благочестивом уединении, постничестве и беспрестанных молитвах, вызывало у современников совершенно иные ассоциации. Мало кто мог тягаться с Великим прево в свирепости, разве что такие люди, как Гийом де Ламарк, известный под прозвищем Арденнский вепрь. Даже не верилось, что у такого человека, как Тристан, когда-то была мать, что в его груди билось живое сердце, которому знакомо волнение первой любви, что он способен испытывать сострадание. Война породила его, война сделалась его стихией, его колыбелью, его любовницей. Тристан появился на свет во Фландрии в семье, возможно, имевшей отношение к тому роду л’Эрмитов, из которого вышли Пётр Амьенский, проповедник первого крестового похода, а также поэт Франсуа л’Эрмит, впоследствии взявший себе псевдонимом имя Великого прево, чьим потомком себя считал. С раннего детства Тристан Отшельник не представлял свою судьбу иначе, как связанную с военной стезёй. Неспокойное время предоставило юноше возможностей реализовать своё призвание более чем достаточно. Совсем молодым человеком Тристан, став оруженосцем французского коннетабля Артура де Ришмон, сражался против англичан в Гиени, участвовал в освобождении Нормандии. Произведённый в капитаны, он стал одним из пятнадцати командиров-счастливчиков, принятых королевским ордонансом** на постоянное содержание на жалованье, что давало привилегии, но и накладывало определённые требования. Его слава росла, и вскоре Тристан воевал уже в должности прево маршалов, а два года спустя — магистром артиллерии. За проявленную храбрость во время осады Фронсака Жан де Дюнуа*** произвёл его в рыцари. Война любит людей выносливых, сильных и жестоких. Тристан, обладая вышеперечисленными особенностями с рождения, приумножил их в боях. Такие искусства, как верховая езда и владение мечом, он постиг в совершенстве. Он равнодушно сносил боль. Он с наслаждением втягивал ноздрями запахи дыма, крови и горелой плоти. Ничто так не ласкало его слух, как лязг железа и стон поверженного противника. Ничто не могло утолить его жажду крови и убийств, ничто не трогало огрубевшую с годами душу. Тристан Отшельник не сожалел о своих деяниях и готов был отвечать за них как в земной жизни, так и в загробной. Карл Седьмой обратил внимание на храброго офицера и приблизил к себе, сделав советником. Тристан верой и правдой служил французскому королю, а затем и его преемнику, Людовику Одиннадцатому. Будучи человеком хитрым и дальновидным, Людовик по достоинству оценил качества отцовского помощника и направил их в нужное русло, назначив Тристана Отшельника Великим прево****. В знак особого расположения монарх именовал его не иначе, как кумом, и всюду возил с собою. Тристан превратился в телохранителя, убийцу, ревностного вершителя высшего правосудия, послушное орудие королевской воли, он хладнокровно разделывался с неугодными, будь то дворянин или плебей. Государю стоило только указать: «Возьми этого человека, куманёк! Он твой!» — тогда несчастный считался пропавшим из мира живых. Ещё никому не удавалось разжалобить Великого прево. Он придумал особый вид казни: приговорённого зашивали в мешок, пришпиливали записку «Пропустить беспошлинно: королевское правосудие» — и бросали в воду. Тристану Отшельнику довелось сполна послужить своему господину, ведущему борьбу за объединение Франции, противостоя крупным феодалам. По приказу Людовика он со всей жестокостью разделался со сторонниками герцога Беррийского, младшего брата короля, претендовавшего на трон, и герцога Франциска Бретонского, когда королевская армия, оправившись от поражений, нанесённых бургундцами, завладела Нормандией. Он участвовал в судебном процессе против Шарля де Мелена, попавшего в опалу дворецкого, прежде сражавшегося за Людовика против Лиги общественного блага*****. Несчастный был казнён, а Тристану в награду досталась часть его имущества. Тристан находился рядом с Людовиком в Перонне в заложниках у Карла Смелого, готовый, если придётся, умереть за своего государя. С годами нужда монарха в услугах своего страшного подручного неимоверно возросла. Людовику, одолеваемому постоянными страхами, всюду мерещились враги, чудились заговоры. Ни один чужак не смел показываться близ королевской резиденции, лютая участь ждала нарушившего запрет. В лесах, окружающих Плесси-ле-Тур, всё чаще появлялись трупы повешенных. Лилия, вырезанная на стволе, сообщала о том, что казнь свершилась по приказу самого Людовика Одиннадцатого. То были жертвы Великого прево, обходившего дозором окрестности. Тристан, по заведённым здесь порядкам, сначала казнил, а после выяснял, шпион ли попал к нему в лапы, злоумышленник или просто заплутавший путник. Смерть ждала и того храбреца, кто рискнул бы вынуть мертвеца из петли. Так Тристан Отшельник охранял своего повелителя! В ту достопамятную ночь, когда бродяги штурмовали собор Богоматери, Великий прево сопровождал короля, принимавшего в Бастилии фламандских послов. Фламандцы, какую бы роль они не играли в политических баталиях, мало интересовали Тристана. Его вообще не увлекало то, что не связано с его ремеслом. Он лишь пристально следил за чужаками из своего угла, храня молчание. Тристан не шевелился, только настораживал уши, когда фламандцы шептались меж собой на родном языке, не подозревая, что один человек в этой комнате прекрасно понимает их речи, ибо язык этот был родным и для него. И вот неожиданным громом среди ясного неба прозвучала весть: толпы нищих осаждают собор, чтобы вытащить оттуда колдунью, укрывшуюся от правосудия. Это был уже не грабёж. Посягательство на божий дом расценивалось как бунт против короля. Людовик, ошеломлённый донельзя, в волнении заходил по комнате. Глаза его горели яростным огнём, острый нос напоминал клюв хищной птицы, губы дёргались в бешенстве, кулаки сжимались. Тристан, весь напружинившись — ни дать ни взять охотничий пёс, почуявший дичь, ждал хорошо знакомого приказа. — Хватай их, Тристан! Хватай этих мерзавцев! Беги, друг мой Тристан! Бей их! Бей! — науськивал король, топая ногами. Немного придя в себя, Людовик уже более спокойным голосом указал, какие отряды поднять по тревоге, чтобы перебить бунтовщиков, а тех, кто уцелеет, отправить на Монфокон. Тристан поклонился. Ему предстояла славная работа. — А что мне сделать с колдуньей? — спросил Великий прево. Он знал заранее, что прикажет король, но всё-таки хотел получить чёткое указание, ибо бывали случаи, когда Людовик внезапно изменял своё решение, а Тристана обвинял в излишней торопливости. — Вздёрни её, куманёк! — подумав, ответил Людовик. Даже если ведьма всё ещё оставалась в соборе, ей не скрыться от петли: Тристан Отшельник из уст самого короля получил разрешение нарушить священное право убежища. Схватка оказалась жаркой, совсем как в былые времена. Великий прево, пробавлявшийся расправами над беспомощными путешественниками, неосторожно забредшими в окрестности Плесси, и надзирательством за королевскими узниками, получил, наконец, настоящего противника. Вооружённого до зубов противника, сопротивлявшегося со всем ожесточением озлобленного существа, которому нечего терять. Бродяги дрались, как черти, пуская в ход камни, косы, топоры, ногти и зубы. Поле боя, затянутое дымом, превратилось в сплошную кашу, где каждого, кого сбили с ног или стащили с лошади, рвали в клочья, топтали копытами, не разбирая своих и чужих. Женщины, как фурии, вцеплялись в стрелков, а мальчишки тыкали всадникам в лица пылающие факелы. Королевские конники, не щадя никого, одним ударом раскраивали бродяг пополам, добивали раненых. Всё это перемежалось визгом, дикими воплями, стонами умирающих и тревожным лошадиным ржанием. Однако вскоре в ходе сражения обозначился перелом. Даже самые отчаянные головорезы не могли противостоять знавшим в битвах толк, вооружённым мечами и пищалями стрелкам Тристана. Бродяги не выдержали. Но ещё до того, как обезумевшие люди, прорвав оцепление, бросились кто куда, Великий прево вошёл в распахнувшиеся перед ним врата собора. К своему удивлению, он никого не увидел, кроме горбуна, смотревшего выжидательно, хотя и с долей радости. — Чёрт возьми! А где же монахи? — спросил Тристан. Эхо разносило его громовой голос под сводами собора. — Прячутся, как крысы по углам? А ты чего уставился, кривое страшилище? Мне нужна только девчонка-колдунья! Девчонка! Понимаешь? Но Квазимодо, преисполненный достоинства, всё так же внимательно смотрел ему в лицо, не произнося ни слова. — Башка Христова! Да ты глухой, что ли? — догадался Тристан. — Где колдунья? Я пришёл за ней! Из речи грозного офицера с волчьими глазами бедный звонарь понял лишь одно: он ищет цыганку. И, поскольку бедолага считал бродяг врагами Эсмеральды, а стрелков друзьями, пришедшими к ней на помощь, он сам повёл её палача по храму, заглядывая вместе с ним в самые укромные уголки. К тому времени цыганки уже не было в соборе, но Квазимодо, не найдя её в келье, не сдавался, продолжая поиски, думая, что вместе с солдатами он скорее обнаружит девушку. Обшарив храм сверху донизу и убедившись, что колдуньи в нём нет, Великий прево, не привыкший отступать, пустился в погоню с отрядом стрелков. Он презирал тех охотников, что позволяют дичи ускользнуть. Спустя полчаса весь Ситэ озарился вспышками факелов, ночной воздух огласили яростные крики стрелков. — Где цыганка? — Смерть ей! Смерть! Тристан злился: близился рассвет, а дело всё ещё не окончено. Между тем девчонка затаилась где-нибудь поблизости, но ему не хватало смекалки уловить её. — Ничего, — подумал он, — из города ей всё равно не вырваться. Пусть мне придётся прочесать все улицы, перевернуть вверх дном каждый дом, каждый сарай, но девке от меня не сбежать. Она моя! Великий прево, приободрившись, щёлкнул зубами и пришпорил коня. Следом за ним, как предвестники смерти, скакали солдаты ночного дозора. На мосту Богоматери им встретился священник. На лице его застыла безумная гримаса, он тяжело дышал, взор его блуждал. Махнув рукой вперёд, ни о чём не расспрашивая, священник сказал: — Вы найдёте её на Гревской площади, у Крысиной норы! * l'Hermite — Отшельник de Neckere — созвучно с фламандским necker — «злой дух», отсюда прозвище Дьявол. Le Daim — Лань. ** Ордонансовые роты — постоянные военные части. Сформированы по указанию Карла VII в 1445г. и просуществовали до XVI века. Изначально их было пятнадцать, в следующем году добавилось ещё пять. *** Жан де Дюнуа (также известен как бастард Орлеанский) — прославленный французский военачальник времён Столетней войны, соратник Жанны д’Арк. **** Честно говоря, тогда эта должность называлась дворцовый прево, но автор позволил себе употребить наименование Великий. ***** Лига общественного блага — коалиция феодальной знати, поднявшей мятеж против политики Людовика Одиннадцатого. Номинально её возглавлял герцог Карл Беррийский, младший брат короля, фактически — Карл Смелый, герцог Бургундский. После поражения королевской армии в битве при Монлери Людовик вынужден был пойти на уступки (в частности, отдав брату Нормандию), но в дальнейшем сумел подорвать основы Лиги и отказался ото всех уступок.