Тристан из рода л'Эрмитов

Тристан Отшельник по выработавшейся с годами привычке пробудился чуть свет и в первый миг удивился тому, что находится не в Бастилии. Затем он вспомнил, что произошло накануне и, приподнявшись на локте, посмотрел на девушку, вынужденную делить с ним постель. Эсмеральда спала. Учащённое дыхание, подрагивающие веки говорили о том, что видения её тревожны. Тристан не встречал уличную плясунью в те времена, когда она беззаботно существовала, не ведая горя, но тот, кто знал её тогда, заметил бы разительные перемены. Исчезла ребяческая наивность, черты сделались плавными. Кожа утратила прежний оливковый оттенок, присущий уроженкам юга, сменившись бледностью, какую приобретают либо заключённые, либо те, кто сознательно избегает солнца. В этой изысканной красавице лишь смутно угадывалась прежняя Эсмеральда. Цыганка напоминала ожившую мраморную статую или же птицу, вырвавшуюся из клетки, но ударившуюся об оконное стекло. Королевский кум осторожно поднялся, чтобы не разбудить девушку. Сейчас ему меньше всего хотелось бы встречаться с ней взглядом. Он испытывал отнюдь не наслаждение победой, но нечто, что человек, знакомый с чувством стыда, определил бы как угрызения совести. Эсмеральда покорилась ему, а он, взволнованный и разгорячённый, не нашёл в себе сил остановиться, как делал прежде. Тристан сожалел о том, что сотворил. А ведь его учили не жалеть. Никого и никогда. — А грех чем тяжёлый искупишь ты свой, Эдвард, Эдвард? — снова вспомнил он слова шотландской баллады. Великий прево даже рад был тому, что долг — властный, въевшийся в его плоть и кровь, призывал предстать перед королём. Эсмеральда, удручённая несколькими утратами, свалившимися одна за другой, весь тот день бродила, как неприкаянная. Горничная, помогающая ей одеваться, молчала и отводила взгляд. — Говори со мной, Коломба! — не выдержала цыганка. — Ты ведь знаешь, как мне тягостна тишина. — Как прикажете, госпожа, — робко ответила служанка. Облачив хозяйку, она принялась расчёсывать её волосы, укладывая их в причёску. Разговаривать ей, по всей видимости, не хотелось из страха не то перед Эсмеральдой, не то перед Тристаном. — Наделали вы вчера переполоху, госпожа, — всё же решилась она. — Почему ты всегда зовёшь меня госпожой? Почему вы все ни разу не обратились ко мне по имени? Я такая же простая девушка, как и ты, Коломба, и у меня есть имя. — Он приказал называть вас госпожой и никак иначе, — прошептала горничная, покосившись на дверь, — и запретил упоминать о вас за стенами этого дома. Эсмеральде не нужно было объяснять, кто это — он. — Ваш господин… наказал вас за мой побег? — спросила она, чувствуя вину перед своими стражами. Они-то ведь ни в чём не были перед ней виноваты и лишь исполняли приказ. — Ох, нет, моя госпожа! Нет! — торопливо зашептала взволнованная Коломба. — Мы думали, конец нам пришёл, а мессир прево даже не бранил никого, даже Амбруаза с Тибо, что вас не устерегли. Ходил весь хмурый, а как уехать, только и сказал: «Глядите за ней в оба!» Простодушное лицо субретки светилось искренним изумлением и благоговением перед той, что возымела власть над самим Тристаном л’Эрмитом, кумом короля, над человеком, страшнее и опаснее которого не сыскать во всей Франции. Эсмеральда взглянула в зеркало. Отражение показало ей знатную даму, ведать не ведавшую, что такое скитания по городам и весям, ночёвки в кибитках и пища, приготовленная на костре. Цыганка сама почти позабыла обо всём этом. — Ты грезила, глупая, как тебя однажды спасёт храбрый офицер в красивом мундире. Твоя мечта исполнилась! Офицер спас тебе жизнь, он храбр, он носит мундир с королевской лилией и меч на поясе. Так почему же ты не рада? — язвительно произнесла несчастная, обращаясь к самой себе. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, она взялась дрессировать козочку. Той уроки пришлись не по нраву, и в целом далеко ей было до талантов смышлёной Джали, перешедшей в собственность Пьера Гренгуара. Однако Эсмеральда не сдавалась и к вечеру козочка нехотя демонстрировала хозяйке умение ходить на задних ножках. За этим занятием их и застал Тристан Отшельник. При виде Великого прево Эсмеральда затрепетала. Прежние страхи вернулись к ней. — Мессир… — прошептала она, стараясь не смотреть ему в глаза. Радость, вызванная успехами козочки, угасла. — Судя по всему, ты теперь не скучаешь, — заметил Тристан, по-хозяйски пройдя в комнату и расположившись в кресле. — И как же зовут твою новую подружку? — Чалан, мессир Тристан, — ответила Эсмеральда и сочла нужным пояснить. — На нашем языке это означает «звезда». Великий прево вздрогнул, поскольку цыганка впервые за всё время их знакомства назвала его по имени. — Подойди ко мне, — позвал он. Эсмеральда нехотя приблизилась, и тогда он усадил её к себе на колени, расплёл её волосы, распустив их по плечам. Девушка покорно терпела, пока мужчина играл с её локонами, зарываясь в них лицом, взвешивая пряди на ладони. — Сегодня я говорил о тебе с королём, — неожиданно сказал он. — С королём? — затрепетала девушка. Глаза её заблестели, сердце бешено заколотилось, на бледных щеках проступил румянец. — Вы рассказали ему о колдунье, которую до сих пор не повесили? — Ха! Этакая правда стоила бы мне потери доверия, а то и расположения его величества. Я, знаешь ли, не желаю оказаться на месте Ла Балю. Он был любимцем короля, король приблизил его к себе, хоть тот и был человеком простым. Отец его не то сапожник, не то погонщик мулов. Государь наш любит простых людей, таких как я, или Оливье… — Тристан, задумчиво помолчав, продолжал. — Людовик долго терпел его выходки, но настал день, Эсмеральда, когда Ла Балю предал его и угодил в железную клетку. Ты никогда не видела львов в зверинце? А его величество так держит людей. Эсмеральда с удивлением подняла взгляд на Тристана, почувствовав его дрожь. Королевский кум представил зрелище, виденное им столько раз наяву. Он прекрасно знал, зачем Людовик показывает своим любимцам пленников, скрюченных в клетках на четвереньках, для чего заставляет слушать их стенания. Его величество взращивал в приближённых злобу, закалял преданность, наглядно демонстрируя, что случится с тем, кто лишится его расположения. — Неужели король ещё не забыл мою историю? Какое ему дело до ничтожной цыганки? — вопросила она, поражённая откровенностью Великого прево. — Goddorie! * — Тристан от волнения перешёл на родной язык. — Этот великий человек ничего не забывает и те часы, которые он провёл без сна, ожидая моего отчёта, свежи в его памяти, словно всё произошло вчера. Девушка совсем перестала понимать. — Но что же тогда вы сказали его величеству? Вы солгали ему? — Я не посмел бы лгать своему государю, — хмыкнул Тристан л’Эрмит. — Клянусь всеми святыми Фландрии, я был честен перед ним, испросив покровительства для девицы по имени Агнеса Шантфлери, что родом из Реймса! Эсмеральда в изумлении ахнула, соскользнула с его колен и, вытянувшись, застыла перед ним. Чёрные волосы, точно плащ, закрывали её плечи, грудь в волнении вздымалась, щёки пылали румянцем. Королевский кум залюбовался ею. — И он поверил? — воскликнула цыганка, вся дрожа, объятая радостью. — Значит ли это, что я больше не пленница здесь? Я свободна и не должна прятаться? — Это значит, что отныне ты для всех становишься моей… подопечной, — охладил её пыл Великий прево. — Это даёт тебе определённую свободу, но не избавляет от опасности. Он поднялся с кресла и снова привлёк девушку к себе. Ледяной взгляд его чуть потеплел, горячая рука, скользнувшая по её телу, дрогнула. Эсмеральда, учащённо дыша, застыла в его объятиях, не делая попыток отстраниться. Тристан вздохнул и вновь заговорил: — Признаться, его величество был крайне удивлён. Он думал, что война — единственная женщина, которая меня привлекает. Как видно, это не так… Куда ты стремишься, глупая? Башка Христова! Охота тебе месить босыми ногами дорожную грязь, ходить в тряпье и стучать зубами от холода? Ты станешь презренным существом, которым пользуется каждый желающий. По такой жизни ты тоскуешь, цыганка? Его голос пресёкся. Эсмеральда, набравшись смелости, взглянула ему прямо в глаза, и во взоре её он прочёл непреклонность. — Вы говорили о клетках для людей… Я заключена в такую. Я ни в чём не нуждаюсь, мессир, и благодарна вам за всё. Но есть во мне нечто, что не даёт мне забыться и привыкнуть к достатку, что зовёт меня прочь, презрев лишения и опасность. Я бродила с табором, жила в нищете во чреве Парижа и плясала перед толпой за медяки, но тогда я была счастлива! Мессир Тристан, я знаю, чего вы ждёте от меня, и я подчинюсь вашим словам, но над сердцем своим я не властна! Она ожидала злобной брани или удара, повторения прошлой ночи, но её пленитель, её палач молчал, по-прежнему не разжимая объятий. — Хитрая лисица, — проворчал он наконец. — Ты просишь то, чего я тебе дать не могу. Птица, выпущенная осенью, не доживёт до весны. Поэтому смирись с той волей, которой добилась. Ты поедешь со мной в Тур. Полагаю, у тебя достанет ума не выдать никому, кто ты есть. Резким движением отстранив девушку, он вышел прочь, оставив её в одиночестве и растерянности. Эсмеральда обняла козочку. — Ох, Чалан! Как мне понять этого странного человека? Тристан сдержал слово и отправил Эсмеральду в Тур в сопровождении солдат, которым красноречиво пригрозил расправой, если они не уследят за девушкой или посмеют покуситься на её честь. Впрочем, и сама цыганка, умудрённая опытом, больше не помышляла о побеге, положившись на волю судьбы. Девушка, никогда прежде не ездившая верхом, с трудом держалась в седле, судорожно сжимая поводья и жалея, что согласилась на эту затею. Новоиспечённая наездница боялась, как бы лошадь не сбросила её, хотя смирная кобыла вполне оправдывала данную ей Тристаном характеристику самой покладистой во всей Франции. И всё же сквозь неудобства и страх пробивалось сладостное, полузабытое упоение, какое испытывает всякий человек, сбросивший с плеч тяжёлое бремя. Она, пусть и ненадолго, но вырвалась на волю. Эсмеральда с удивлением и радостью смотрела, слушала, и всё не могла насытиться кипевшей вокруг неё жизнью. Каждый встречный, каждый взгляд, каждый камень на дороге занимали её воображение. Это была та самая мостовая, которую она некогда изо дня в день мерила своими изящными ножками, на неё смотрели те самые люди, что когда-то любовались её плясками. В мешке, притороченном к седлу одного из сопровождающих, ехала козочка, прозванная Чалан. Время от времени она издавала тонкое блеяние. Цыганка боялась, как бы кто-то из прохожих или караульных не узнал её в лицо. Однако и тут волнения оказались напрасными, ибо мудрено было опознать в богато одетой даме с тщательно убранными под эннен волосами уличную плясунью в причудливом наряде. На третий день медленно двигавшаяся процессия достигла Тура и остановилась перед трёхэтажным особняком из красного кирпича. Эсмеральда обратила внимание на лепные украшения в виде крюков и верёвок на фронтоне, произведших на неё мрачное впечатление. Во всех остальных отношениях этот дом превосходил её прежнее убежище в Париже. Здесь тоже был двор с колодцем, но отсутствовала стена, винтовая лестница вела на лоджию, с которой открывался прекрасный вид на город и дальше на холмистый берег Луары. В отсутствие Тристана Эсмеральда чувствовала себя превосходно. Она любовалась городской панорамой, играла с Чалан, знакомилась со слугами. Она постепенно оживала и даже начала напевать вполголоса. Цыганка пробуждавшимся в ней женским чутьём понимала, что на сей раз не Тристан победил её — это она взяла верх над ним. * Goddorie! — Чёрт побери! (флам.)