Тристан из рода л'Эрмитов

Возвратившись в красноречиво украшенный барельефами в виде верёвок дом на улице Брисонне, Эсмеральда велела слуге отнести дары знахарки на кухню. К вящему удивлению повара, она собственноручно взялась за изготовление лекарств, стараясь делать всё в точности так, как сказала старуха Сибиль. Повар, предоставив ей право распоряжаться посудой, водой и огнём, искоса поглядывал на возню хозяйской протеже, не смея протестовать. Он наблюдал, как госпожа Агнеса, разложив на разделочном столе травы, то что-то растирала, то смешивала, то варила, и думал, не придётся ли потом кропить кухню святой водой. Справившись с работой аптекаря, порядком уставшая цыганка, едва переведя дух, направилась в комнату Тристана и объявила, что готова заняться его лечением. За ней, точно собачонка, шла белая козочка Чалан. Великий прево, пододвинув кресло к окну, развлекался тем, что смотрел вниз, во внутренний двор, где прачка и конюх о чём-то беседовали возле колодца. По-видимому, предмет их разговора носил романтический характер, поскольку расставанию предшествовало быстрое соприкосновение губ. Небо над Туром наливалось вечерней синевой, вытягивались тени, темнели зубчатые силуэты строений. Тристан скучал. Он не привык болеть, его злило состояние вынужденной беспомощности. Какая-то несчастная ранка причиняет столько мороки! Из упрямства Тристан переносил недомогание на ногах, превозмогая слабость и боль. Заявление Эсмеральды, нарушившей его уединение, он принял с иронической усмешкой. — Всё-таки сделала по-своему, плутовка! — по обыкновению заворчал он, но не злобно, а, скорее, снисходительно. — Ты так воодушевилась щедростью старой карги, что решила стать моим лекарем? Да вот только ничего у тебя не выйдет! — он поднялся с кресла, стараясь не тревожить повреждённую руку, неслышно ступая по циновкам. — Я позволил тебе совершить прогулку в облике знатной дамы и здесь мои уступки твоим капризам кончаются. Эсмеральда, которой немало сегодня довелось убеждать, настаивая на собственной правоте, по инерции продолжала полемику. Она вздохнула и терпеливо, как непослушному ребёнку, объяснила: — Не говорите плохо о старой Сибиль, мессир Тристан. Она дала мне лекарственные травы, несмотря на неприязнь, которую, не стану утаивать, испытывает к вам, и не взяла с меня ни единого су. А что касается упрямства, то я, право уж, не знаю, кто из нас двоих упрямей. Тристан кружил по комнате. Странным казалось то, что этот приземистый, тяжёлый, закованный в броню человек умел ходить легко и бесшумно. Такой навык он приобрёл ещё в молодости, когда служил коннетаблю де Ришмону и выполнял довольно опасные поручения. Королевскому куму не раз доводилось красться, не выдавая своего присутствия — от ловкости зависела его жизнь. — Башка Христова! Ты так расхрабрилась, что уже указываешь мне, как и о ком отзываться?! — верхняя губа прево по-звериному вздёрнулась, обнажая зубы до дёсен, глаза превратились в узкие щёлочки. — Не забывай, с кем имеешь дело, девка! — Более того, — не испугалась цыганка, — я укажу вам во всём слушаться меня и принять лекарство, которое я для вас приготовила. Ей приходилось поворачиваться, чтобы следить за каждым шагом Тристана и не позволять ему зайти со спины. Козочка, переступая ножками вслед за хозяйкой, запуталась в подоле её платья и тоненько заблеяла. Наклонившись, Эсмеральда высвободила Чалан и на мгновение выпустила врага из виду. Она тут же исправила свою оплошность, повернувшись к нему лицом, и состроила гримаску в ответ на оскал прево. — А если я пошлю тебя ко всем чертям, маленькая лисица? — с кислой миной осведомился королевский куманёк. Он попытался сложить на груди руки, однако перевязь помешала ему совершить привычное действие. Тристан досадливо поморщился и дёрнул здоровой рукой. Он призадумался и, видимо, мысли его приняли неожиданное для него самого направление. — Чертыхайтесь, проклинайте меня, на это вы мастер! Я отступлюсь. Тогда вам придётся или страдать от гноящейся раны, или вернуться к мэтру Куактье, — нанесла последний удар цыганская плясунья. — Пойдём, Чалан! — обратилась она к прижавшейся к её ногам козочке, делая вид, будто хочет уйти. Удача в тот день неотступно сопутствовала Эсмеральде. Тристан л’Эрмит, лукаво зажмурившись, словно сытый кот, греющий бока на солнце, хохотнул, от чего у цыганки пробежал холодок по спине, и воскликнул: — Goddorie! Вот так выбор между Сциллой и Харибдой! Что ж, я рискну отведать ведьмино зелье ради того, чтобы ты по своей воле коснулась меня. Позови сюда Жака, чтоб этот бездельник помог мне раздеться. Бедняжка Эсмеральда только сейчас поняла, какую побочную сторону имеет её благой порыв. Ей придётся прикасаться к полуодетому мужчине, уже однажды владевшему её телом. Её природное целомудрие возмутилось, но идти на попятную и выказывать слабость перед Тристаном ей не хотелось ещё больше, чем оказаться в столь щекотливой ситуации. Она осталась. Преодолевая стыдливость, трясущимися от волнения руками Эсмеральда, сняв повязку Куактье, обрабатывала рану, стараясь не смотреть на широкую грудь своего господина, на его старые шрамы, полученные в прежних битвах, и, главное, пытаясь не обращать внимания на довольную ухмылку на физиономии Великого прево. Цыганка усилием воли заставила себя сосредоточиться на мысли о том, что сейчас они не мужчина и женщина, оставшиеся наедине, а врач и больной. Процедура оказалась не из приятных, неопытность Эсмеральды причиняла лишние неудобства, но Тристан великодушно терпел, не выказывая недовольства. Промыв рану и наложив мазь, следуя указаниям Сибиль, цыганка забинтовала руку полоской чистого полотна. Тристан помог затянуть узел и с врачебными манипуляциями, таким образом, было покончено. Затем девушка протянула ему чашу с отваром. — Выпейте, как обещали, монсеньор. Это питьё унимает лихорадку. — Ты чёрта привяжешь к подушке*, мерзавка! — буркнул Тристан, но лекарство выпил. Он был побеждён, повержен на лопатки, и по собственной своей воле. Разрешив цыганке обратиться к знахарке, Великий прево намеревался лишь развлечь свою соскучившуюся взаперти пленницу. Он рассчитывал, что старуха Сибиль, не раз подвергавшаяся опасности быть повешенной на ближайшем суку молодчиками из его стражи, не пустит просительницу дальше порога, однако Эсмеральда вернулась не с пустыми руками. Такая настойчивость вкупе с состраданием заставила королевского кума покориться, вверив свою жизнь девушке. Точно так же дикий зверь, инстинктивно оберегающий самые уязвимые участки своего тела, позволяет прикасаться к ним. Вряд ли, правда, она в полной мере оценила масштаб его доверия, а он — её жертвенности. Тристан прислушивался к своему внутреннему состоянию. Лучше не стало, впрочем, не сделалось и хуже. Он отказался от еды и ночью долго не смыкал глаз, вспоминая пунцовое от стыда лицо Эсмеральды, её тело, однажды открывшееся ему в полумраке, преодолевая искушение снова прийти к ней. Следующим утром он позволил ей повторить над собой те же манипуляции, и затем беспрекословно подчинился ей. И по мере того, как его самочувствие улучшалось, стихала боль, а действия цыганки становились всё более уверенными, в душе росла благодарность. И однажды, когда Эсмеральда с довольным видом сняла последнюю повязку, Тристан накрыл её ладонь своей, притянул девушку к себе, погладил по волосам — то было почти единственное известное ему проявление нежности. Она вздрогнула, словно от удара током, не смея и, как ему почудилось — не желая отстраниться, замерла, ожидая его дальнейших действий. — Эсмеральда, — прошептал он охрипшим голосом. — Не бойся меня. Сжалься. — Мессир… — она хотела просить — «Отпустите», но так и не произнесла ничего. Никакое другое упоение — победой ли, властью ли, не могло сравниться с тем всеобъемлющим восторгом, который приносило ему обладание красавицей с прожигающими душу очами. Она принимала его ласки покорно и доверчиво, не отворачивая лица, и по тому, как трепетало её гибкое тело в его объятиях, как срывались с губ тихие вздохи, он понимал, что на сей раз ей с ним тоже хорошо, хотя она никогда не признается в этом. Осень окончательно сдалась зябкой зиме. Рана затянулась, оставив на память крестообразный рубец на плече. Тристан л’Эрмит вполне готов был возвратиться в Плесси-ле-Тур, но прежде пробудившаяся в нём совесть призывала вернуть ещё один долг. Великий прево, дав своему коню шенкелей, направил его в переплетение дурно вымощенных окраинных улочек. Старая Сибиль сидела за прялкой, слушая унылые завывания бесприютного ветра в трубе. Дневной свет едва проникал сквозь крохотное окно, чадил, потрескивая, фитиль, плавающий в плошке с жиром, и пряхе приходилось напрягать ослабевшие от долгих лет глаза, которым не хватало скудного освещения. Громкий стук сотряс её убогую лачугу — казалось, сам демон дёргает дверной молоток. На ватных ногах знахарка доковыляла до двери и, охнув, отпрянула, узнав в незваном госте Великого прево. — Успокойся, старуха, я здесь не затем, чтобы арестовать тебя, — примирительно произнёс он, шагнув вперёд и пригнув голову, чтобы не удариться о притолоку. Королевский кум с любопытством осмотрелся. Он ожидал узреть истинное колдовское логово, но ничего, свидетельствующего служению нечистой силе, не обнаружил. Только обыкновенные предметы домашнего обихода, да травы, всевозможные травы повсюду — единственное, что отличало старухино жилище от тысячи тысяч других бедняцких хибар. К своему удивлению, Тристан Отшельник заметил распятие и веточку букса**, какие обычно освящают в храмах на Вербное воскресенье. — Да, небогатый дом, — вынес он свой вердикт. — Что это, — указал он на распятие и освящённую ветвь, — для отвода глаз или ты молишься нашему Богу как добрая христианка? Его немигающий взгляд остановился на трясущейся от страха, не верящей ему старухе. Тристан хорошо изучил выражение ненависти и напряжённого ожидания неизбежного в людских глазах. Так смотрели те, кому он зачитывал обвинение, за кем он приходил предвестником близкой смерти. Так же точно глядели на него и Шарль де Мелен, и кардинал Ла Балю, и герцог де Немур***, которого он сам допрашивал в Бастилии и предъявил, в конце концов, приговор с королевской печатью и подписью, и многие другие, незнатные жертвы. — Что тебе нужно, дьявол? — проскрипела Сибиль, едва ворочая одеревеневшим языком. — Я не язычница, я прихожанка церкви Святого Мартина, коли уж так интересно. — Я хочу отблагодарить тебя, старуха, за травы, что пошли мне на пользу, — глухо произнёс Тристан, играя желваками. — Я знаю, денег моих ты не возьмёшь. Но отныне не бойся ходить в лес. Ни я, ни моя стража, ни шотландцы не посмеют тронуть тебя, даю слово! С этими словами королевский кум и палач ушёл прочь, унося с собой остро отточенный меч и безотчётный страх, внушаемый им, исходивший от всего его существа. — Святые угодники! — пробормотала Сибиль. — Не иначе небо сейчас обрушится на землю. Старуха села на лавку и долго не могла успокоиться, щипая дрожащими пальцами кудель. Она нашарила рукой веретено, но оно выпало и покатилось по полу. Сибиль нагнулась, чтобы поднять его, но вдруг упала на колени и зашептала, вознося молитву Святому Мартину Турскому, своему покровителю, благодаря за отведённую от неё опасность. А Тристан, довольный собой, держал путь в королевскую резиденцию, где доживал отмеренный ему срок Христианнейший лис, Всемирный паук, его повелитель и господин, Людовик Одиннадцатый. * «Она бы привязала чёрта к подушке» — она упряма, способна обуздать самого строптивого молодца. Фламандская пословица. ** Букс (самшит) — его ветками католики украшают свои жилища в Вербное воскресенье. *** Жак д’Арманьяк, герцог де Немур (1433-1477) — полководец, был обвинён в государственной измене и преступлениях против короля. Его дело вызвало широкий резонанс, следствие вели назначенные Людовиком XI комиссары во избежание вынесения оправдательного приговора. 4 августа 1477 герцог де Немур был казнён через отсечение головы на парижском Рынке.