Тристан из рода л'Эрмитов

Гожо, вожак цыганского табора, размышлял, не слишком ли его люди злоупотребили гостеприимством Турени и снисходительностью Великого прево. Волей или неволей, придётся сниматься с насиженного места, не дожидаясь неприятностей. До первых холодов покуда далеко, а старая римская дорога, тянувшаяся от самого Парижа через Орлеан и дальше, в Пуату, манила вперёд — в край лесов и болот, ручьёв и заросших осокой каналов, солончаков и песчаных дюн, обрывавшихся на берегу Бискайского залива. Туда, где есть спрос на их ремесло, где стража приветливее, а ворота Пуатье, быть может, распахнутся перед путешественниками. Кроме того, цыганский барон надеялся, что новые заботы и впечатления помогут Ферка скорее забыть прекрасную содержанку синдика. Юношу словно подменили с тех пор, как девушка с козочкой впервые пришла к табору. Вместо того чтобы выбрать жену из своего племени, Ферка грезил о девице, которая даже имени настоящего никому не открыла, утаила и имя своего хозяина. Гожо похолодел, когда случайно услышал, как слуга назвал госпожой Агнесой ту, что сказалась цыганам Эсмеральдой. Вожак был достаточно умён, чтобы понять, какую именно Агнесу привело к ним провидение и какой синдик ей покровительствует, и достаточно благоразумен, чтобы держать язык за зубами. Содержанка Великого прево — цыганка! За такой секрет можно было поплатиться головой. К несчастью, Ферка оказался не столь сметливым, как египетский герцог, он не понимал, почему Гожо препятствует встречам с Эсмеральдой. Вожак, в свою очередь, не решался открыть ему правду. Ферка слишком несдержан, тайна цыганской подруги прево вылетит из его уст и пойдёт гулять дальше. Гожо не хотел навлекать на табор гнев Тристана Отшельника. Когда девица исчезла, молодой цыган истосковался по ней, всё бродил по округе как неприкаянный в надежде случайно встретить её. Гожо нёс ответственность за каждую жизнь в таборе. Он боялся, как бы Ферка, вконец отчаявшись, не решился проскользнуть в городские ворота мимо стражи. Тогда висеть ему в петле на площади Плюмеро — прево Тристан не привык шутить. — Походи-ка по лесу близ Плесси, это так же опасно, как пытаться пробраться в Тур, — увещевал вожак, — там ты увидишь тех, кого вздёрнули на пищу воронам по приказу господина прево. Им висеть там, покуда совсем не истлеют. Такая же участь ждёт и тебя, если не выбросишь вон из сердца ту девушку. Не ищи её! — Ты говоришь мне это каждый день, баро Гожо! — отвечал Ферка, понурившись, ковыряя землю большим пальцем босой ноги. — Я понимаю тебя, но сама мысль о ней невыносима! Два месяца я разлучён с ней — это как два года. Я не знаю, что с ней, не могу позабыть её, а ты хочешь отнять у меня и последнюю надежду. — Пройдёт и два года, и три, смирись — ты больше не увидишь её никогда, — стоял на своём барон, равнодушный к мукам первой юношеской любви. — Береги голову, пока она крепко сидит на плечах. Дорога излечит тебя. Молодой оборванец потупил горящий взор, притворившись, будто внял наставлениям старшего. Он не мог смириться с мыслью о предстоящей разлуке с местами, к которым прикипел душой — покинуть Турень значило лишиться последней возможности увидеть Эсмеральду. Многие лье, отмеренные безжалостным расстоянием, пролягут между ними. Наивная надежда, на какую способны только дети и влюблённые, питала чаяния Ферка. Он не мог смолчать. — Нет нужды торопиться в долгий путь, баро Гожо! — уверенно произнёс он. — Скоро грядут перемены. Вожак усмехнулся, поправил расшитый шёлком кушак на поясе, окинул взглядом своих людей, занятых насущными заботами. — Ты обрёл дар предвидения, Ферка, что решаешь за весь табор? Или сам мессир ле Дэн поделился с тобой вестями? — осклабился он, демонстрируя крепкие зубы, способные с лёгкостью щёлкать орехи и обгладывать кости. Ферка не смутился. Пусть он появился на свет от безродных отца и матери, пусть скитался вечным странником, но он умел наблюдать и делать выводы из увиденного. Слоняясь по окрестностям, пытаясь прогулкой отвлечься от тоски, он встретил того, кого одинокому путнику лучше не встречать там, где высятся стены Плеси-ле-Тура. Осторожный цыган нырнул в придорожные заросли, а всадник, даже если и заметил его, был слишком занят гонкой, чтобы прерывать её ради преследования чужака. Пытливое воображение Ферка подсказало ему причину спешки Тристана так же ясно, будто бы он сам находился подле королевского ложа и слышал приказ Людовика. — Я видел сегодня… Видел Великого прево, — зашептал молодой цыган на ухо барону. — Он нёсся как бешеный по дороге на Амбуаз. Что могло заставить его так всполошиться, если не нечто, из ряда вон выходящее? — Мало ли какого дьявола ему понадобилось, — отмахнулся осторожный Гожо, понимая, куда клонит юнец. — Небось, прибыл очередной старец, или просто его величеству пришло на ум справиться о самочувствии дофина, а ты придумал невесть что. — Либо наш христианнейший король… — продолжал Ферка, однако старший товарищ, сделав страшные глаза, закрыл ему рот ладонью. — Ч-ш-ш, щенок! Нашего ли это ума дело? Будет как я сказал, а если вздумаешь снова отлучиться из табора, вздую плетью так, что ты долго не сможешь спать на спине. Помни мои слова, Ферка! Сделав такое внушение, цыганский герцог неторопливым шагом отправился прочь. Он ещё сильнее утвердился в намерении покинуть стоянку и отправиться искать переменчивое счастье. Тристан, ни на секунду не задерживаясь, чтобы перевести дух или дать отдых коню, которого понукал лететь вперёд, достиг городка Амбуаз. Здесь ему пришлось несколько умерить свой безудержный бег, пробираясь по оживлённой улице, тянущейся вдоль Луары. Прохожие поспешно отскакивали в стороны, испуганно жались к стенам домов, пропуская всадника, ничуть не заботящегося о тех, кто попал под копыта его скакуна. Великий прево был близок к цели: впереди, подобно маяку, устремились ввысь белокаменные остроконечные башни замка Амбуаз. Здесь проживали близкие Людовика: супруга, Шарлотта Савойская, дочь Анна с мужем Пьером де Божё, сын — дофин Карл, его маленькая невеста, а также их многочисленная свита. Здесь, в Амбуазе, на площади Карруар произошла первая встреча дофина с Маргаритой Австрийской, предназначенной ему в жёны. В замке появились на свет дети Людовика и Шарлотты, здесь, в капелле Святого Михаила, король в присутствии пятнадцати баронов огласил устав созданного им рыцарского ордена. Тристан, следовавший за Людовиком, как тень, сохранил в памяти пышную церемонию, сопровождавшую учреждение ордена Святого Михаила, призванного противостоять Золотому руну Великого герцога Запада*. Проскакав вдоль линии тяжеловесных контрфорсов, плавно переходящих в украшенные витражами окна, королевский кум остановился у восточных ворот, служивших главным входом в замок. В мирном Амбуазе произвело настоящий переполох появление всадника на взмыленном коне: просто так государь не прислал бы Тристана. Анна де Божё, нахмурив тонкие брови, выслушала доклад отцовского подручного о пошатнувшемся здоровье его величества и о том, что король срочно требует к себе монсеньора дофина. Всё в замке пришло в движение и, после кратких сборов, кортеж юного Карла выдвинулся в Плесси-ле-Тур. Принц по привычке сутулился, его пухлые губы подрагивали, ноздри длинного, как у отца, носа трепетали. Его настораживала и пугала предстоящая встреча, томили неясные предчувствия. Он, привыкший к роли пешки, передвигаемой направляющей рукой по шахматной доске, не ждал ничего благоприятного для себя от сурового отца и оглядывался украдкой то на мать, то на сестру, словно искал у них поддержки. Вместе с дофином, королевой, герцогом и герцогиней де Божё ехал и Тристан. Он отказался от предложенных ему пищи и отдыха. Он боялся по возвращении не застать Людовика в живых. Однако король ещё дышал — более того, рассудок его оставался ясным, а речь, хоть и звучала тихо, всё же не изменяла ему. Людовик не издал ни единого стона, ни единой жалобы. У него не оставалось времени на слабость. Он уже сложил с себя бремя власти, считая правителем сына. Истекали его последние часы в этом мире — ни подручные, ни кольцо Ценобиуса, ни миро из Реймса больше не хранили его бренную жизнь. Когда в его спальню вошли те, кому он не доверял в последние месяцы, но больше всего хотел видеть возле своей постели, Людовик успокоено вздохнул: верный куманёк успел вовремя и исполнил приказ. Иного и не следовало ожидать от Тристана Отшельника — он бы из кожи вон вылез, но справился с любым поручением, что не раз доказывал прежде. Прерывисто дыша, едва шевеля исхудавшими руками, не в силах оторвать голову от подушки, Людовик говорил. Он оставлял сына, чьего возмужания так и не дождался, поручив его опеке монсеньора де Божё. Он, никогда не живший в мире ни с другими государствами, ни с собственным отцом, ни с вассалами, завещал преемнику оберегать покой Франции, не вступая в противостояние ни с Бретанью, ни с англичанами, удерживающими власть над Кале. Он выбрал людей, достойных находиться рядом с новым королём до его совершеннолетия, отослал часть своих лучников в Амбуаз, отдал распоряжения насчёт своего погребения. Дальновидный монарх всё продумал заранее, даже в таком щекотливом вопросе, как выбор последнего пристанища, выделившись из череды предшественников, спящих вечным сном в аббатстве Сен-Дени. — Я хочу покоиться в базилике Нотр-Дам, что в Клери. Я так решил. Я обо всём позаботился… Моё надгробие пусть украшает позолоченная статуя. Оливье знает… Запомните, сын мой, имена, которые я вам назову. Пусть эти люди идут в траурном кортеже. И берегите… Людей, которых я оставляю вам. Они будут верными слугами. Дофин, наморщив лоб, сделавшись необычайно серьёзным, запоминал распоряжения августейшего отца. Впервые с пробудившимся сожалением, возобладавшим над страхом, который всегда внушал ему Людовик, смотрел он на умирающего, изнурённого болезнью, оставлявшего всё земное. Тяжесть управления целым государством ложилась на детские плечи. Устав говорить, Людовик смежил веки, погрузившись в дрёму. Страх, преследовавший его целый год, отступил. Он проиграл сражение со смертью, но мысль эта уже не приводила его в отчаяние. Король желал теперь только одного — если умереть, то умереть непременно в субботу. И действительно, наступила суббота последней недели августа, и звонили колокола, славя Богородицу, и день истекал, когда Людовик Одиннадцатый исповедался старцу Франциску и приобщился святых тайн. Он, окружённый теми, кто был ему дорог, читал молитву. Его бескровные губы шевелились, чуть слышно произнося: — Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum. Filat voluntas tua…** Людовик внезапно захрипел, глаза широко распахнулись, по телу пробежала судорога. Куактье, подскочив к постели, схватил его руку, нащупывая пульс. Жилка, прежде привычно бившаяся под подушечками пальцев, утихла, замерла. Взмокнув от волнения, лекарь разжал пальцы, переводя растерянный взгляд на лица присутствующих, не решаясь посмотреть на того, кто лежал перед ним, враз освободившийся, отрешённый и больше не страдающий. В восемь часов вечера тридцатого дня августа Людовик Одиннадцатый испустил последний вздох. Тристан л’Эрмит, склонившись над мертвецом, всматривался в разгладившиеся, застывшие, удивительно спокойные черты. Великий прево встречал смерть бессчётное число раз, но почти никогда она не являлась ему вот так, под маской умиротворения. Тристан хорошо знал: именно такого её проявления Людовик опасался больше всего, считая приманкой, предназначенной примирить обречённого с неизбежностью. В конце концов гордый король смирился сам. Губы, отдававшие приказы, сомкнулись навеки, деятельный разум угас, и только окоченевшая телесная оболочка осталась от повелителя Франции. Над усопшим монархом хлопотали слуги под руководством Куактье, обмывая и бальзамируя тело. Оплывали горячими восковыми слезами свечи в тяжёлых жирандолях. Великий прево тряхнул головой, не вынеся тяжёлого духа благовоний и ладана. Ему захотелось побыть в одиночестве. Он вышел в парк, куда проникали звуки из недремлющего замка — рычание зверей, клёкот птиц, бряцание алебард, голоса, но здесь его не потревожил ни один человек. Резким движением Тристан вздёрнул голову — точно так делает волк, готовясь завыть. Куманёк припомнил, как покинул этот мир Карл Седьмой, как лежал он, бездыханный, на хорах в соборе Парижской Богоматери — но тогда будущий Великий прево, хоть и чуял близкие перемены в собственной судьбе, не ощущал столь неприятной опустошённости, которая настигла его теперь. Тристан тосковал — надрывно, как горюет человек, разлучённый с чем-то бесконечно дорогим. Он давно ждал того, что случилось сегодня вечером, и всё-таки утрата потрясла его. Тристан умел прятать чувства, владевшие им; скрывал и скорбь. Только опущенные углы губ и затуманенные, будто подёрнутые ледяной дымкой глаза выдавали его горе. Великий прево был лютым тигром, свирепым и бесстрашным, готовым по малейшему знаку растерзать кого угодно. Он не ведал ни сострадания, ни жалости. Кто сделал его таким? Воинственное время, закружившее безродного фламандского мальчишку в водовороте событий? Короли и наставники, вытравлявшие из него всё человеческое во имя великого служения? Или сам он капля за каплей изгнал из души всё светлое, потакая жестокой натуре прирождённого убийцы? Тристан не знал и никогда не размышлял над этим. Он был создан, воспитан и обучен для того, чтобы угождать господину, беречь его покой, подчиняться его требованиям. Один только раз он ослушался, выйдя из тени Людовика, поступив по велению совести. Приказ так и остался неисполненным. Тристан даровал жизнь цыганской колдунье. Он никогда бы, в отличие от Франциска Паолийского, не осмелился назвать любовью то, что влекло его к Эсмеральде. Но теперь он постиг смысл непонятных поначалу слов старца. * Филипп Добрый ** Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя… (лат.)