если завтра не наступит

Незадолго до конца света. Недели за две — может, чуть больше. Чонгук опаздывает на встречу, опаздывает некритично, и вообще пунктуальность не в списке его достоинств, скорее напротив, но он действительно опаздывает и ощущает при этом навязчивые уколы совести, выраженные в нестерпимом зуде между лопаток. В двадцать первом веке есть определённые недостатки: глобальное потепление, беспроводные наушники, которые то и дело теряются, контуринг, час-пик в самом центре города… Чонгук вздыхает, стучит большими пальцами по рулю, нетерпеливо и бестолково отсчитывая несколько бесценных секунд, выкручивает бегунок радио в попытке услышать среди треска помех какую-нибудь жизненно-важную информацию, которая, возможно, перевернёт исход войны. Всё тихо. По закону подлости, Ангел-A FM молчит. Полицейский, он же блюститель порядка, он же дежурный инспектор застопоренного движения — хмуро и неприветливо зыркает в тонированное стекло его машины, его малышки, его капризно урчащей от отсутствия разгона Феррари 458 Италия Блэк, благослови Вельзевул создателя. Над неподвижными, заведенными, пышущими выхлопными газами самобеглыми каретами уже стягивается, набирая масштабы, густея и полнясь, гнев. Даже для привыкшего питаться негативными эмоциями такое количество сродни катастрофе. Мысленно Чонгук пытается найти пути отступления — а то недолго и лопнуть от пресыщения, — но единственный из всех возможных выходов видится ему не в самом радужном свете. Ну и ладно. В любом случае, он не из тех, кто привязывается к вещам. Чонгук хмыкает — ложь. Чистая и наглая, как раз в его стиле. Любовно огладив руль, он прощается с тачкой, подбадривающе хлопает по приборной панели и аккуратно протискивается, зажатый с четырёх сторон пыльными седанами, куперами и ауди, на улицу с водительской стороны. Всего-то полквартала осталось. Остальные водители предсказуемо сигналят, возмущённые до глубины души, пока он лавирует между машинами, пробираясь к тротуару на другом конце земли. По пути он разглядывает украшенные всякими блестящими и подсвечивающими безделушками витрины, останавливается напротив роскошно обставленной винотеки, прикидывая, сможет ли обойтись без Каберне 1941 года, повторно тормозит перед газетным киоском: первая страница ежедневника пестрит чёрно-белой расфокуссированной фотографией отгремевшего урагана, унесшего жизни ста сорока шести человек, одной коровы и двух гусынь. О том, что в это же время с неба падали воинственно настроенные архангелы, ни слова. Ну, вероятно, оно и к лучшему. Чонгук покупает пачку Мальборо и, не отходя, закуривает от тяжёлой бензиновой зажигалки. Перед входом в ресторан он замедляет шаг и повторяет тот же обряд в аналогичной последовательности: взгляд мажет по прозрачным створчатым дверям, снующим вышколенным официантам, сверкающим серебристым подносам и перламутровым тарелкам. Прежде чем он окунётся в мир роскоши и лести, ему нужно завершить несколько внутренних диалогов. Разумеется, он не тешит себя надеждами. Надежды для дураков и верующих, в них спасения ни на грош. Он читал Книгу и знает, чем всё закончится. Мнимое равновесие — оплот безопасности всего человечества — нарушится без малого через пару недель. Но для того, кто умеет ценить время, этого достаточно. В конце концов, Чонгук здесь уже шесть тысяч лет. Хоть раз можно и пальцем пошевелить. Официант забирает у него окостеневшее пальто, чтобы повесить на единственную перегруженную вешалку, и провожает к столику у окна, где его уже ждёт ангел. Чонгук едва сдерживает улыбку, глядя на Тэхёна — такой хорошенький, словами не описать. Волосы эти шелковистые, как положено — пепельные, под стать крыльям; очки в мягкой тонкой прозрачной оправе, осевшие и едва заметно отпечатавшиеся поцелуем на переносице; недовольно скривлённые губы — уголками вниз, плотно сжатые, чувственные; в Чонгуке сразу всё самое сатанинское просыпается, когда взгляд, не отрываясь, фиксируется на них. Одет, как и всегда, с иголочки — белая рубашка на тридцать три размера больше, туго стянутые ремнём свободные, подвёрнутые в два оборота бежевые кэжуал брюки и верёвочные сандалии. Чонгук представляет, как Тэхён парит над землёй, лишь бы не запачкать прихотливые в носке подошвы. Замочить верёвочные тапочки — всё равно что познать мрачную сладость крушения. Официант представляется Антихристом — точнее, Адамом, но в нынешней ситуации подобное обращение равносильно, — принимает у Чонгука заказ на бокал красного столового полнотелого вина и просьбу Тэхёна повторить — сам он пьёт розовое полусладкое. Только когда Адам оставляет их наедине, в окружении лишь пары людей, ждущих каждый свою пару, за дальними столиками — Чонгук не без облегчения оценивает их, как безобидных представителей рода человеческого; тех самых, которые интереса ради вооружаются и расстреливают себе подобных, тех самых, которые, встав не с той ноги, устраивают охоту на ведьм и разжигают для них костры, — Тэхён закрывает книгу, медленным, отрепетированным движением снимает очки, складывает их на край стола и поднимает на него глаза цвета неба перед бурей. Ох уж эта его позёрская черта. Чонгук её обожает. — Ты опоздал, — проговаривает он спокойно, но падший всё равно слышит в его тоне раздражение. И заводится. Вот так вот сразу. За шесть тысяч лет они, можно сказать, вдоль и поперёк узнали друг друга. Встречались от силы раз в сотню лет, как дань уважения времени, дань уважения друг другу, обсуждали прогресс, Мировое дерево, изменения, Правильно и Неправильно, сетовали на каждую из сторон: Бога и Дьявола, и всякий раз предавались греху. Чонгук ухмыляется и немного запоздало поправляет: — Задержался. Тэхён, прищурившись, разглядывает его пижонский внешний вид: рваные в самых неожиданных местах джинсы, чёрную рубашку, закатанную в рукавах на три четверти, грубые высокие сапоги армейского типа, канонично чернильные волосы. Выдержанный, махровый ад. Чонгук смотрит на него, вцепляется похлеще цепного пса Преисподней, и в голове Тэхёна предостерегающе звонят церковные колокола. Одно слово — пиздец. Поерзав, он смущенно опускает взгляд, трёт подушечкой пальца кромку наполовину полного — Чонгук бы сказал «наполовину пустого» — бокала и говорит: — Есть новости с той стороны? — Никаких, зато ваше ангельское радио ни на секунду не замолкает, сплошной мат и аншлаг на арамейском. — Я не принимаю участие в обсуждении Конца. Как по мне, так всем этим умникам давно пора поднять свои задницы, спустить на Землю и самим убедиться, что Сатана без боя выиграл эту войну. — Мне всегда было любопытно, почему тебя до сих пор не линчевали за подобные умозаключения. Тэхён хмыкает — улыбка растягивает губы, на дне искрящихся самодовольством глаз розовый сад, каждый бутон на виду и просится горстью в ладонь, полный сладостного томления, алый, как первая пролитая кровь рыцаря Розы, сорт «Каролюса Дюрана», святого. — Кишка тонка. — Ну конечно. Я-то уже и забыл, что Всеотец в тебе души не чает. Им приносят вино — официант, Антихрист-Адам, прикатывает тележку, на которой громоздятся два ведёрка со льдом и бутылками. Сначала обслуживают Тэхёна — розовое вино стекает от края, маслянистое — как положено, волнующе перекатываясь по дну, и только потом Чонгука — вкус, цвет и запах вина сродни богохульству, от которого он черпает силы. А после они устраивают вечную, если не сказать бессмертную, игру добра и зла, света и тени, неусыпную и непостижимую. Хотя, казалось бы, какой смысл? Люди и без них существа достаточно самостоятельные, двуликие, сомневающиеся: наделённые врождённым любопытством, лишь оторвавшись от материнской груди, чествуют в себе противодействующие полюса добродетели и порока. Вот, скажем, Тэхён и Чонгук. Любимчики Бога и Дьявола. Один из наиболее демонстративных примеров сплетения добра и зла. Извечный тандем падшего ангела с ангелом просто. — Возлюби ближнего своего, — хрипло смеётся Чонгук в чужую шею, отгибая белый опавший лепесток воротничка на рубашке, с улыбкой вжимается в ирисковую кожу губами, под чарующий аккомпанемент шуршащей ткани и лёгкого тихого вздоха, собственнически обнимает ладонями тонкую талию, втягивая грудью цветочно-терпкий аромат парфюма за ухом. Ангелы — творения бесполые, воинственные и непререкаемые. Но конкретно в этот момент о Тэхёне складывается совершенно иное впечатление. Во-первых, он определённо не собирается доставать свой пламенный меч и вступать в прения, дабы защитить чью бы то ни было честь — свою или своего начальства. Во-вторых, Тэхён «настолько голубой, что любой тропический остров нанял бы его, чтобы подсветить небо в разгар туристического сезона». И, в-третьих, ничто из сказанного Чонгуком в его зардевшееся ушко, шёпотом, пониженным для верности на пару октав, интимно-щекотливым, урчащим, невозможно пошлым, возбуждающим, не сравнится с грозным, громоподобным и одновременно скулящим «выеби меня, прошу, пожалуйста, ты хочешь, чтобы я просил, я прошу, только выеби», сорвавшемся с губ одновременно с тем, как он рванулся вперёд, навстречу, выгнулся и затрясся почти судорогой. Смежив веки до блестящих золотых и рубиновых всполохов, Чонгук с тоской думает: «все адовы муки щадят меня больше, чем он». Что, в общем-то, правда. Всё горит в том месте, где его касаются губы, ладони и пальцы Тэхёна. Ощущения похожи на то, как тело сначала обмерзает, а потом попадает в тепло и начинает медленно согреваться, оттаивая и краснея. Почти граничит с болью. Пока Чонгук раздевает небожителя и раздевается сам, то обнаруживает на нём столько всякой мишуры: кольца, браслеты, подвески, цепочки, побрякушки в мочках, изначально невидные глазу. Чонгук оставляет его только в этом — роскошное смуглое тело и благородное серебро. В мозгу отчётливо разносится тактичный стук в деревянную дверь — весьма поспешно и крайне опрометчиво было закрываться на замок в общественном туалете ресторана. Зато какой свет: приглушённый, холодный, почти кристальный. Ни тени не падает так, чтобы не взбудоражить взгляд. — Проклятье, — обозленно бормочет Чонгук, срывая с Тэхёна рубашку, притискивает его бёдрами к шахматной столешнице, слегка подсаживая на неё, чтобы удобно расположиться между приглашающе раздвинутых ног, почти мгновенно сомкнувшихся за спиной. Зеркало перед ним услужливо — с незначительной долей цинизма — демонстрирует пригоже уложенную пепельную с жемчужным отливом макушку, с ровным идеальным пробором, волосок к волоску, обнажённую гибкую спинку со сведёнными крыльями лопаток, при определённом освещении похожие на тонкие зарубцевавшиеся шрамы, худые сильные руки, вцепившиеся в него мёртвой хваткой. Чонгук понимает, что не может больше. Вообще. Никак. Тэхён тихо посмеивается ему в плечо, пытаясь звучать строго: — Ты должен мне томик Стендаля и новые очки, — а потом его волшебный светлый смех переходит в разнузданный тёмный стон, когда Чонгук опускает его на кровать в своей квартире. Телепортация имеет свои плюсы, особенно если не сбоит. Особенно если учесть, что все, кто видел их сегодня — вместе или порознь — волей случая и не без толики сверхъестественного тотчас о них забывают. — Не знаю, как ты к этому отнесёшься, — приглушённо из-за бесчисленных поцелуев, краснеющих губ, подвижного, весьма отзывчивого языка, проговаривает Чонгук, делясь планами на будущее. — Но я собираюсь довести тебя до оргазма всеми возможными и невозможными способами. — О, боже, да. — Не произноси имя Господа всуе, — назидательно напоминает Чонгук, вырисовывая языком мокрую дорожку к низу его живота. Тэхён разнежено улыбается, бормочет ласковое «дурак», вытягиваясь на постели, сподручно извивается, позволяя выпростать себя из бежевых кэжуал брюк и аккуратно — не без некоторой степени осторожности — высвободить мягкие стопы из верёвочных тапочек. Внутренние демоны Чонгука истошно вопят, а когда Тэхён приподнимается, чтобы снова поцеловать его, усаживаясь на пятки, вытягиваясь, членом — возбуждённым, твёрдым, разгорячённым, — недвусмысленным образом указывая наступательное направление действий, он буквально доходит до точки кипения. Кажется, ещё миллисекунда — и из ушей повалит красный, мигающий спасительным сигналами, раскалённый пар. Но ничего такого не происходит. Только пальцы немного дрожат, а в целом тело ведёт себя вполне пристойно, неистовствует — как и всегда в присутствии Тэхёна. — Вспомнилось вдруг, как в середине прошлого столетия ты курсировал по дорогам Сохо в образе шлюхи, покупался на быстрый секс женатиков и святых отцов. — Что в этом плохого? — Ничего, просто подумал, кто из нас более падший. — Оскорбить хочешь? — Ну что ты, — Чонгук нежно обводит большим пальцем овал тэхёнова лица, — наоборот. Тебе идёт. И снова целует. На сей раз — со смехом. Тэхён восхищенно выдыхает, хищнически рассматривая его тело: сильные руки с натянутыми мускулами, мягко, но скульптурно очерченные мышцы по всему торсу, крепкие, выдающиеся прежде прочего бёдра. Чонгук бессознательно, на манер мантры, напоминает себе, что ангелы бесплодны, бесполы, асексуальны — но Тэхён… Тэхён тянется к нему, льнёт, садится на него, опрокидывает на спину, облизывается голодно, от одного взгляда, предвкушения его губ, рук, жара его тела, его — внутри, настоящего, открытого, жадного настолько, что сложно не поддаться соблазну… Созвать бы Совет, опустить на чашу его насыщенный всеми возможными пороками голос, опасно-острый одурманенный взор, лихорадочное возбуждение, вожделение в отношение Чонгука — и только него — Порождения Сатаны, Отца Тьмы, Разрушителя Царств… И равновесное перышко. Интересно, что бы тогда перевесило. Чонгук проводит пальцами по его волосам — привлекательным, мягким, пушистым, поддевает кончиком ногтя цепочку сережки, протянувшуюся от мочки до плеча, несильно тянет и сцеживает горький стон: Тэхён прикусывает, позже смягчая неприятные ощущения губами, вершинку соска, стукается зубами о штангу, щекочет языком и снова кусает. — Играешь с огнём, — предупреждает Чонгук, слишком разморенный, чтобы действительно начать угрожать. Тэхён хмыкает: — Потом на мне отыграешься. Ни грамма сожаления в голосе. Ждёт, паршивец. Напрашивается. Чонгук усмехается — как скажешь. Тэхён поднимает на него игривый, отдалённо лукавый взгляд, губы греховно красные, просящие, растянутые залихватски, как только он умеет… Глаза снова карие, привычные за столько тысяч лет, столько жизней позади. Волосы по-прежнему светлые, с перламутром, диснеевские, луносветные — как вот, глядя на него такого, дальше жить? Чонгук думает — хорошо, что осталось недолго. Две недели, и миру конец. — Проведёшь это время со мной? Будем трахаться и пить вино. — Не могу. — Почему? Ты же не участвуешь в бойне. Всевышний дедушка не отпустит. — Прояви уважение. Вы, между прочим, в каком-то смысле тоже родственники. — Плоть к плоти, кровь к крови. Так что? — Заманчивое предложение, — вытягиваясь на руках, Тэхён улыбается, — будет над чем подумать. — Я серьёзно. — Я тоже. Мне надо открывать и закрывать магазин, я ведь, знаешь, теперь букинист. Чонгук задерживает дыхание почти восторженно — так виртуозно, не задумываясь, ему ещё никогда не отказывали. Если подумать, вполне может статься, что это их последняя встреча. Сразу какая-то ностальгия берёт: по тому, чего нет, но может быть, никогда не было, пребывает где-то или только случится… Тэхён смотрит на него с вселенской тоской, за его спиной, на меловом потолке, бликуют тени расправляемых мощных крыльев, стряхивающих скованность и усталость застоявшихся без движения мышц. Чонгук резко выдаёт вперёд руку, дёргает его за шею и целует с долго сдерживаемой яростью. Вот теперь он действительно на нём отыграется. Добрый день, уважаемый. Мы зашли к вам, чтобы спросить, не хотите ли вы узнать истину. Истина ускользает. Приходят Откровения Иоанна Богослова. С людьми следует поступать так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой. Чонгук проклинает святых, как проклинает себя, как проклинает Тэхёна, который вместо того, чтобы кричать, плакать и умолять, тихонько всхлипывает и дёргается под его руками — не приведи Дьявол, чтобы однажды он обошёлся с Чонгуком также, как тот сейчас обходится с ним. Чонгук сплёвывает на пальцы, и без того влажные от пота, силиконовой смазки и слюны, безбожно горячие, как только могут гореть пальцы безбожника, растирает тремя — фашистская раскладка — кожу между ягодицами от копчика до мошонки, давит на края, на влажно пульсирующий сфинктер, не вставляя, ни на миллиметр не продвигаясь дальше. Сердце бешено отбивает в горле, вот-вот раздробит, расколошматит рёбра. Тэхён сжимается, комкает горстями простыню, вспотевший, размякший, глаза полуприкрыты, одержимый, прекрасный, как красота лесного пожара — завораживающее зрелище, если смотреть на него издалека, но не дай бог оказаться где-то поблизости. Шепчет что-то отдалённо напоминающее «блять» и «ненавижу, ненавижу, ненавижу». Чонгук сейчас испытывает то же самое: ненавидит и проклинает. И совершенно себя не контролирует. Если бы Тэхён обернулся, он бы увидел, как в чёрных глазах Чонгука — мрачнеющего с каждой секундой, пугающего, властного — горит пламя. Отражает Адову бездну. Что угодно на кон, что он бы не испугался, не взбрыкнул, не материализовал возле себя пламенеющий меч, не изрёк бы ничего, что не было бы хоть отдалённо похоже на отчаянный молящий о прикосновении стон. Блядский боже. Чонгук зажмуривается, но рык всё равно прорывается сквозь сжатые губы — Тэхён дёргается и подаётся поясницей назад, к руке, сгребающей гладкую мошонку, ласкающей. Оттянув и мягко перекатив её по ладони, пальцы возвращаются по обратному пути, на три фаланги, ощутимо, обещая большее, с нажимом, до копчика. Тэхёна прошивает дрожью насквозь — всхлипы становятся влажными, в уголках глаз собираются слёзы, а с набухшей побагровевшей головки то и дело срываются полупрозрачные капли. Если Чонгук дотронется до него сейчас, он кончит — с криком, с облегчением, с истомой. Впрочем, Чонгук и дотрагивается — ртом, языком, вжимается и толкается сразу, сильно, с твёрдым намерением довести до невозврата. Раскрывает большими пальцами по краям и толкает кончик языка дальше, глубже, будто трахает. Лижет, всасывается, пока Тэхёна трясет плачем, оргазмом. Надо будет потом занести это в список личных побед, как испанскую Инквизицию. Аккуратно перехватив поперёк бедра, Чонгук легко переворачивает его к себе лицом: хорошеньким, кукольно-ангельским, заплаканным, невообразимо очаровательным лицом. Тот долго не может сориентировать взгляд, замедленно опускает и поднимает густые склеенные стрелами веера ресниц, пока наконец не скрещивает за спиной Чонгука лодыжки и — мстительно, из непомерной любви — не полосует его предплечья ногтями — вот, пожалуйста, и первая кровь сатанинского цербера. — Буду премного признателен, — цедит Чонгук, нависая над ним, помогая себе одной рукой расстегнуть ширинку и освободить заржавевший член из творения рук людских — вываренных джинсов. — Если ты не будешь так делать. Тэхён в ответ приоткрывает рот — кажется, он так и не пришёл в себя после сухого оргазма, чувственные припухшие губы складываются в удивлённое томное «о», когда головка с выступившим предэякулятом трётся о его анус. Скосив глаза с его искаженного обморочной истомой лица на место их будущего соединения, Чонгук сглатывает набежавшую в рот слюну и, облизнув пересохшие губы, подтягивает его теснее к себе. Хочется вжаться целиком, распластать всего, распластаться сверху самому, вплавить, впаять, слиться в одном-единственном ритме. Чонгук думает — всё, о чём прошу, чтобы ни он, ни я не погибли в бойне, и пусть мир летит уже хоть куда-нибудь, насрать больно — в какие концы и в концы ли вообще, просто хочу замереть вот так, с ним, с этим самодовольным небожителем, вражьим детищем; навсегда. Чтобы только мы двое остались на свете. Поддавшись лирическому отступлению, Чонгук медленно, по сантиметру, очень ласково, очень бессмысленно погружает член внутрь разгорячённого размякшего тела: головка проскальзывает свободно, будто только там её и ждали, Тэхён вздыхает, едва не бормочет «наконец-то», подкатывает от наслаждения глаза, нашаривает руку Чонгука на своём бедре, цепляется за его запястье, чувствует фалангой истерично бьющийся пульс, натянувшиеся сухожилия, венцом — сплетения фиолетово-синюшных вен. Чонгук — вспотевший, хмельной от возбуждения и жара, бархатный — на пробу пару раз покачивает тазом, вперёд-назад, по часовой стрелке и обратно — пока Тэхён не пинает его в спину. Засранец, даже поглумиться вдоволь не даёт. А дальше — дальше его затягивает череда приятных ощущений. И похоть. — Возлюби ближнего своего, — скалится Чонгук, размазывая по животу и груди ангела сперму. Тэхён хмыкает, задиристые глаза блестят — и послушно открывает рот, когда чужие пальцы растирают по его губам вязкую солоноватую субстанцию. — Если ты думаешь, что мне противно, то глубоко заблуждаешься, — Тэхён облизывает губы под пристальным невыразимым взглядом, — моя же. — Я вообще сейчас не думаю, но твоими стараниями теперь хочу трахнуться ещё раз. Тэхён посмеивается и снова протягивает руки для объятий, от которых Чонгук ни под каким предлогом не смог бы отказаться: — Всегда пожалуйста.