Прибереги апокалипсис на потом, Уилл

Уилл не помнит себя. Не помнит, как судорожно хватался за мамин рукав и вопил, что к черту выцарапает себе глаза. Не помнит, как, сидя в пробирающей до костей холодной ванне, острием ножа пересчитывал ребра и молился богу, чтобы гребаная горстка таблеток не вышла наружу. Внутри Уилла живут наглухо отбитые демоны. Он долой сжечь хочет этот мир и станцевать на его костях. Уилл бесконечно нуждается в тепле. Жгучее, притворное чувство нескончаемой обиды не дает ему жить спокойно. Он устал. И даже мать не в силах помочь. О, бедная его мамочка, она места себе не находит. Вот уж кто точно заслуживает тепла. Уилл хочет выжечь Майку сердце и удавиться слезами. Байерс чертовски его ненавидит за то, что тот оставил его и едко усмехается. Он позволил Уиллу ощутить на себе полный калейдоскоп переплетающихся между собой, как узелки, тошнотворных чувств. Какое разочарование. И тогда Уилл Байерс сломался. Окончательно. Давящая, сжимающая боль сердце, сотню раз перевязанного бинтами, но все равно кровоточащее. Сломался — верно. Уилл позволил разбить свое сердце — в порядке вещей и даже не злится на Майка. Не злится то ли от того, что желудок сворачивает, то ли от того, что попросту не умеет. Ногтями впивается в кожу рук, желая достать до самых вен и к чертовой матери выдрать их, словно плевать, что станется и прикладывает пластырь к ранам. Знает, что Майку не понравится это. Знает, что снова назовет придурком и попросит так больше не делать — убьет собственными руками. Майк Уилер проклянет весь мир. В стотысячный раз.

***

Выложенная плитка и мятая пижама в кружочек, рядом, нервно сжимающий в руках платок, Майк. Ком подступает к горлу и ощущение сырости закрадывается все глубже. Все выглядит настолько нелепо, насколько вообще может быть. Байерс что-то невнятно шепчет, перебирает одеяло и задыхается. Легкие распирает. Майк судорожно протягивает ему стакан воды и всеми фибрами тела чувствует что-то неладное. Он прикасается к его холодной, будто мертвой коже щеки фалангами пальцев и говорит, что вдвоем справиться проще, что нет ничего непреодолимого, когда делишь боль на двоих и глотаешь слезы — сопливая болтовня и Байерс знает это. Уилла обжигает взгляд Майка, как обжигает тело огонь или жало осы. Сердце колотится с такой силой, словно вот-вот нахрен продолбит ребра. И знает, что лечить придется. И знает, что мать снова будет придираться к его заебанному взгляду и игре я-у-себя-не-трогайте-меня. Майк презирает себя за то, что позволил кошмарам полностью поглотить Уилла. Он ни на минуту не отходит от больничной койки и с замиранием смотрит на выцветшую радужку — осознает свою бесполезность. Уиллу уже не помочь, но Майк скорее раскроит собственный череп, чем признает это. Черные, вязкие, склизкие мысли о приближающемся апокалипсисе и концу маленькой жизни Уилла — но единственное, что будоражит его сердце и тонкой ниточкой крадется по внутренним органам — изучает. Мерзко. Невыносимо. Заставляет кровь стыть. Уилл теряется в собственных мыслях и горечь грядущего не дает ему покоя. Он чувствует, что уже на пределе, мозг буквально плавится и с головой накатывает жаром. Кости ужасно ломит и никчемное тело отказывает подчиняться. Уилл Байерс приготовился к вечному падению в бездну. Майк издает пронзительный крик, заливается слезами. Удар. С губ слетают обрывки фраз вроде «очнись, не бросай меня», а потом бьет белый шум и экран гаснет. Полудохлая ромашка посреди дохлой клумбы таких же дохлых цветов. Конец. Майк Уилер проиграл. Прибереги апокалипсис на потом, Уилл.