Четыре Одиночества

За окном четвертой творился хаос — ветер гнул кроны деревьев и почти уронил частокол забора, мимо летели пакеты и листья. Нещадно лил дождь. Сфинкс прижался лбом к деревянной перегородке и обрывчато выдохнул. По стеклу расползлось мутное пятно. — Расскажи, — внезапно попросил сидящий на своей кровати Слепой, — что там? — Ветер… — пожал плечами безрукий, — ты ведь и сам слышишь. — И дождь. Это я заметил… Расскажи. — Вожак поморщился. Он не любил, когда от него отнекивались, хоть, откровенно говоря, привык к этому. — Небо заволокло тучами. Они серые, чуть светлее той темноты, что ты всегда видишь. Деревья сгибаются от напора. Ветер срывает с них последние листья… Земля пропиталась водой и тоже потемнела. — Скользнув взглядом по кажущемуся неживым пейзажу, Сфинкс оттолкнулся головой от перегородки и встал ровно, — Кот забился в ведро и свернулся калачиком. Он тоже серый… — …как и этот день. — Закончил за друга Слепой. Сфинкс тяжело вздохнул. — Поможешь мне переодеться? — внезапно спросил он у задумавшегося Вожака. Тот кивнул. — Вроде и сам научился… — привычно сетовал Слепой, но за футболкой полез и вытащив ее из тумбочки, ощупал. — Вот. Давай… Пара ловких движений и Сфинкс уже был переодет в черную футболку с заумной неоновой надписью на иностранном языке. — Странно… Так тихо. — Вожак прикусил кожу на пальце правой руки, — Даже в коридоре. — Да. Джин собрал всех в обеденном зале. Акула, вроде, хотел начать репитицию Нового Года. — За месяц до его начала? — незрячий изогнул бровь. — Да. Так ведь всегда происходит, чему ты удивляешься? — Сфинкс смерил широкими шагами комнату и вернувшись обратно, плюхнулся рядом с Вожаком. — Да так… Сфинкс любил закрывать глаза и представлять, что он такой же как и Слепой — незрячий, спокойный и рассудительный. В Вожаке не было той гнили, что была присуща всем обитателям дома. Если говорить о нем, то Сфинксу всегда вспоминалась комната Седого — запах табака, благовоний и мандариновой кожуры. И еще этот звон в бархатных мешочках… Дом был единственным местом, кроме леса, где Вожак чувствовал себя «своим». И Сфинкс это знал. Он привык к его выходкам. Можно сказать, что безрукий любил Слепого, как никто в Доме. Что странно и немного безобразно. — Поцелуй меня… — внезапно раздался в звенящей тишине голос слепца, — Как целовался с Македонским. Сердце Сфинкса сорвалось на бег где-то в районе горла и придушенно прохрипев, он выпучил глаза. — Откуда ты?.. — Может я незрячий, но вижу гораздо больше чем кто-либо в этом доме… — Слепой поджал губы и почувствовал, что к нему прижались. Сфинкс навис над ним и заглянул в поддернутые белой пеленой глаза. Странно, но внутри он не ощущал ровным счетом ничего, а вот в паху все горело. — Уверен? — Да… — Вожак кивнул и сам подался вперед, мазнув влажными губами по щеке Сфинкса. Тот промолчал и лишь поймав губы Слепого в плен своих, углубил поцелуй, лаская языком его небо и десны. Сфинкс не был хорошим любовником, да и целоваться почти не умел… Первый и последний секс у него был с Македонским ровно неделю назад. Без каких-либо обязательств, как считал он. Но это было не так. Замерев на пороге четвертой, Рыжий Ангел с опускающимся сердцем следил за тем, как его возлюбленный целует другого. И не было бы так больно, если на месте Вожака была Русалка, или Габи. Нет… Это был другой мужчина, как и он сам. Вот так просто Сфинкс променял его на того, кому совершенно плевать на чужие чувства. Слепой слышал как в четвертую шел Македонский, но поцелуя не разорвал, нет. Наоборот — углубил и обняв тонкими руками шею Сфинкса, прикрыл глаза. Рыжий молчал. Смотрел с какой нежностью его возлюбленный целует другого и молчал. Совсем недавно склеенное сердце медленно, по кусочку, рассыпалось в труху. Не было даже слез… Лишь немой укор, которого Сфинкс не видел. Почти неслышно выйдя из спальни, Македонский поднял руку и впился зубами в кожу на сгибе большого пальца. Горло будто сдавила чья-то рука, ибо дышать не представлялось возможным. Ангел даже не помнил, как пришел на чердак, только понял, что тут он не один… На скамье у окна сидел Птичий Папа. Они молча обменялись взглядами, кивнули друг-другу, и Стервятник подвинулся, освобождая Македонскому кусочек скамьи. Он курил трубку, изящно обхватывая край мундштука губами и пуская сизые кольца дыма, что вылетали в окно и растворялись. — Можно? — неловко усаживаясь на скамью попросил Македонский. Отец Птиц посмотрел на него непонимающе и изогнув широкую бровь, спросил: — Что именно? Курить? — Да… — было стыдно, но попробовать хотелось. — Не видел, чтобы белокрылые курили… — протягивая Македонскому трубку, усмехнулся он, — …но ладно, попробуй. Затянувшись, рыжий понял, что сделал это зря — появился позыв на рвоту и глаза застелили слезы. Давясь кашлем, он видел как смеется Стервятник. Наверное впервые вообще кто-то видел его смех. — Что же заставило ангела надышаться табаком? Разбитое сердце? — спустя долгий кашель и хрипения со стороны Македонского, спросил Птичий Отец. Он оказался очень проницательным. — Я не хочу об этом говорить. — вновь сунув в рот палец, поморщился Ангел. — Значит я попал в точку. — Стервятник вздохнул, — Что бы там ни было — жизнь внутри Дома тяжелее реальной. Она другая… Здесь нужно быть тверже. — Поэтому Вас считают таким кровожадным? Помнится Курильщик панически Вас боялся… Птичий Отец усмехнулся. — Так вот какого обо мне мнения. Да… Моя стая своеобразна, но ведь у всех так. Крысы, Фазаны, Псы. Даже вы в своей четвертой придерживаетесь отдельных правил. Так и с нами. У нас вечный траур потому что наши души мертвы. Дети в нас догнивают до конца, остаются лишь кости. Македонский внимательно посмотрел на Стервятника и внезапно понял что именно тяготит эту почерневшую душу… Одиночество. Поднявшись на ноги, Македонский нагнулся и коснулся губами скулы Отца Птиц, заставив этим нехитрым движением того врасплох. Вожак третьей молча вздохнул, поднял ладонь и зарывшись пальцами в россыпь огненных волос Македонского, выкинул трубку прочь и привлекая его к себе. — Ангел… Будь моим. Я не полюблю тебя, но и не причиню боли. Стервятник говорил резко, но правду. Он не смог бы любить Рыжеволосого Ангела, но подарить ему утешение, получая его же в ответ - вполне. — Я согласен, — кивнул Македонский и прильнув к Птичьему Отцу, прижался к его губам — своими. — Извини. Я поступил с ним слишком резко… — Ничего. Это не твоя вина. Ведь я соблазнил его, а не ты. — Так и есть. — Слепой поежился и уткнулся холодным носом в шею любовника. — Так и есть… — отстраненно усмехнулся Сфинкс. В груди неприятно заныло.