Hush, Blush, Crush

Лес наполнен прекрасными запахами. Лето. Ночное небо усеяно яркими звёздами, окружёнными золотым ореолом вокруг, луна висит на верхушках деревьев и словно наблюдает за группой друзей. Несколько палаток стоят в каком-то непонятном «кругу» вокруг костра, который излучает тепло и достаточно яркий свет. Клуб Неудачников сидит на брёвнах, найденных неподалёку, и держат над костром зефирки, наблюдая за тем, как они плавятся от огня на кончиках палок, и завернувшись в пледы. Вода с твоих волос капает, из-за чего ты каждый раз содрогаешься от холода. Ветер колышет вашу мокрую одежду, развешанную на верёвках и ветках деревьев. — И-и… и… это… — говорит Ричи тихим и хриплым голосом. Рядом с ним сидит Эдди, который выглядит встревоженным, он крепко держится за ингалятор и ожидает конца истории. Вы ввосьмером по очереди рассказывали страшные истории около костра. Как обычно, истории Ричи самые долгие и интересные, парень хороший рассказчик, и, если бы он был хотя бы наполовину таким раздражающим, какой он есть, ты бы, наверное, влюбилась в него. Шёпот любопытства прошёлся по кругу: «Кто же это?». Вам всем было интересно, так что вы пододвигаетесь поближе к костру, чтобы лучше слышать Ричи. — Это… это… МАМА ЭДДИ! — Чувак! Что, чёрт возьми, с тобой не так? — вздыхает Эдди, затягивая воздух из ингалятора. Ты пытаешься не закатить глаза, пока все остальные реагируют на историю небольшими смешками или слабым фырканьем. Всё это из-за того, как выглядит мама Эдди, потому что Ричи Балабол Тозиер заинтересован лишь в глупых оскорблениях и насмешках. Ты качаешь головой, и Беверли нахально улыбается в твою сторону, пихая в плечо. Ты смотришь на неё. Не говоря ни слова, она прикусывает губу и головой указывает на мальчика, сидящего рядом с тобой. Ты хмуришься, но не говоришь ни слова. К слову о влюблённостях. Мальчик, в которого ты влюблена, сидит в паре метров от тебя, подвигаясь ближе к огню и внимательно наблюдая за тем, как жарится его зефир. Уильям «Билл» Денбро сидит на приличном расстоянии; он случайно оказался слишком близко сидящим рядом, но, быстро извинившись, отодвинулся, чтобы дать тебе немного личного пространства. Не то что бы ты могла жаловаться, он сидит рядом с тобой (благодаря стратегии рассадки от Беверли и Бена) весь день. Ты о большем и просить не могла, даже несмотря на некоторое разочарование от того, что он отодвинулся ближе к Майку. Мало по малу все начали расходиться по палаткам. Беверли ещё оставалась на какое-то время и ждала, пока ты доешь, но ты просто прогнала её. Огонь становится всё меньше; все, кто выходит из палаток, прекрасно могут разглядеть силуэты тебя и Билла. Беверли одаривает тебя понимающей улыбкой и желает вам спокойной ночи. Наконец, спустя долгое время, ты и Билл остались наедине. Огонь успокаивающе трещит, и твои глаза тяжелеют; ты чувствуешь первые признаки того, что хочешь спать. Но ты остаёшься оживлённой. Каждый раз, когда ты смотришь на него, сердце начинает стучать в бешеном ритме; его лицо кажется ещё более счастливым в темноте, мешки под глазами не кажутся такими большими, а в радужке глаз отражается неподдельный восторг. Ты краснеешь, а может быть, это просто тепло огня, которое щекочет твои щёки. Ты опускаешь взгляд на колени: пару синяков, появившиеся после очередного происшествия, о котором ты уже забыла, сияют на коже. На глаза попадается край синей книги. С любопытством ты решаешься задать вопрос: — Эй, что это такое? — О-ох… — Билл понимает о чём именно ты говоришь, и немного встревоженный поднимает альбом с сухой земли. Он держит его в руках, не зная, что делать дальше. — Э-э-это мой а-а-альбом. Т-т-ты м-можешь по-посмотреть, если х-х-хочешь, — он выглядит встревоженным. Более встревоженным, чем обычно. И его заикание ухудшилось. Мягко улыбаясь, ты киваешь, надеясь, что это успокоит его. Он быстро моргает несколько раз и перекладывает альбом тебе на колени. Холодок проползает по спине, и ты вздрагиваешь. — Т-т-т-т, — он сказал букву «т» раз тридцать, прежде чем закончить предложение, — ты з-за-замёрзла, Т-Т/И? — шерстяное покрывало, которое покрывает твои плечи, полностью промокло за весь день, но ты просто пожимаешь плечами, не желая тревожить его по этому поводу. Но он берёт инициативу в свои руки. Избегая твоего взгляда, он смотрит на огонь, словно пытается запомнить весь этот завораживающий танец пламени. Он берёт свой плед и накидывает его на твои плечи, пододвигаясь ближе к тебе, чтобы вы оба поместились под ним. Подобная близость заставляет твоё сердце биться быстрее, словно оно сейчас выпрыгнет, и больше всего ты боишься того, что он его услышит. Ты сглатываешь. Изумление накрывает тебя волной, покрывая каждую косточку, а потом разливается теплом, согревающим изнутри. Всё хорошо. Ты быстро привыкаешь к этому чувству. Чувству, словно вся вселенная находится под твоей властью, а мановением руки ты можешь столкнуть планеты вместе. Билл терпеливо ждёт момента, когда ты откроешь первую страницу, и с новым приливом энергии ты открываешь её и… Твоё сердце рассыпается на миллион осколков, словно разбили стекло и усыпали им небо. Их было так же много, как и звёзд. Беверли. Лицо Беверли было нарисовано приятным красным цветом; она выглядит на рисунке так же прекрасно, как она выглядит и в реальной жизни. Конечно же, он захотел нарисовать её! В третьем классе они поцеловались, ты не могла сравниться с ней! Вспышка ревности разливается по всему телу, и идея выкинуть альбом прямо в костёр кажется очень заманчивой. Но ты сдерживаешься. Волна грусти накрывает тебя с головой — у тебя нет ни единой возможности понравиться ему, не так ли? — так же, как волна накрыла тебя сегодня утром, когда ты прыгнула с обрыва в воду. В горле застрял ком, и дрожащим голосом ты произносишь: «Красиво…». Голос наполнен грусти, и что бы ни сказал сейчас Билл, оно не будет иметь никакого значения. Он смотрит на тебя, изучая как дрожат твои ресницы, как вьются твои мокрые волосы и как оранжевые и жёлтые цвета от огня играют на твоём лице, и говорит: — Не так красиво, как ты, Т/И, — едва слышимый шёпот, но ты всё расслышала. Ты тяжело сглатываешь, и внутри зарождается небольшой огонёк надежды, который постепенно растёт, когда ты поворачиваешь своё лицо в его сторону. Ваши взгляды встречаются в темноте, ты замечаешь, как искры костра играют в его глазах, пока он изучает каждую деталь твоего лица. Где-то вдалеке кузнечики начали стрекотать. Словно магнит. Прикосновение словно магнит, его прикосновение к твоему запястью. Он медленно скользит к твоей ладони и переплетает ваши пальцы. — Х-х-хочешь, чтобы я на-нарисовал и-и т-тебя? — С-сейчас? — спрашиваешь ты взволнованно. Он коротко кивает. Ты уже собираешься отказаться, потому что не хочешь, чтобы он убирал свою руку, но мысль о том, что он хочет тебя нарисовать, становится более привлекательной на данный момент. И ты соглашаешься. Он застенчиво усмехается и извиняется перед тем как уйти к своей палатке за карандашами. Тебе стало холодно слишком быстро, и ты ждала, пока он вернётся. «Это всё взаправду?» — думаешь ты. Будет ли так и дальше даже тогда, когда наступит утро и все ваши друзья проснутся? Эти вопросы слишком поспешные и сложные. Слишком сложные для кого-нибудь столь молодого. Билл выбирается из палатки с глупой улыбкой и на носочках подходит к тебе, садясь так же близко, как и до того, как он ушёл. Он берёт альбом, открывает чистую страницу, берёт красный карандаш и смотрит на тебя. — Ох, эм, что я должна делать? — У-улыбайся, — отвечает он на автомате. На твоём лице появляется самая широкая и глупая улыбка, обозначающая чистое счастье. Билл смотрит на тебя какое-то время, и на его губах тоже появляется небольшая улыбка. — Эм, Билл? — Д-да, Т/И? — Ты не рисуешь. — Ох! Он сразу же приступает к работе. Его рука скользит по бумаге, из линий начинают появляться очертания лица; он поднимает свой взгляд на тебя каждые две-три секунды, чтобы убедиться, что он передаёт каждую деталь твоего лица с максимальной точностью. Ночь проходит в полной тишине, но ни одного из вас это не смущает. Реальный мир отходит на второй план; сейчас для тебя существуете только ты и Билл, в мягком свете костра. Но сладкие сны заканчиваются слишком быстро, и, когда он посмотрел на тебя в последний раз, ты резко вздыхаешь, и улыбка, которая держалась на твоём лице около часа, появляется с новой силой. Билл пишет что-то наверху рисунка; думая, что он уже закончил, ты наклоняешь и складываешь голову ему на плечо, чтобы лучше рассмотреть. Перед тобой лежит твой портрет, он немного мультяшный, но на рисунке всё же ты, переданная с удивительной точностью. Он похож на портрет Беверли, но было видно, что на твой портрет он потратил гораздо больше усилий. В верхнем левом углу написаны два слова — твоё имя. — Я-я-я-я о-о-оставлю его у с-с-себя, е-если ты не-не-не-е-е про-против, Т/И, — сказал Билл. — Я-я мо-могу на-на-нарисовать тебя в сл-сле-следующий р-р-ра-раз. — В следующий раз? — М-мо-может тог-тогда б-б-будем то-только мы в-в-вд-вдвоём, — кивнул Билл. Лучший способ описать это чувство — назвать его фейерверком, мощным и ярким. — Ох… Хорошо, только мы вдвоём, Билли. — Т-только м-мы вдвоём, Т/И.