krush

То, что он не такой, как все, Ёншин знает, пожалуй, лучше всех на свете. Он совершенно другой. Наверное, это могло бы быть началом какой-нибудь замечательной истории с непременным счастливым концом, но тут есть нюансы. Потому что «не такой, как все» в его случае – вовсе не синоним «необыкновенного», «замечательного», «талантливого» и тому подобного. Нет, над его головой не сияет путеводная звезда, и ангел не целовал его щек, когда он родился, на линии его судьбы не написано ничего изумительного, а линия жизни пересекает ладонь скучной тоненькой прямой. Ёншин просто страшный, как смертный грех, закрытый, дёрганый и нервный. Термин «не уверен в себе» к нему совершенно неприменим, потому что себя он просто не воспринимает. Как и зеркал. Зеркала, это ад, поэтому Ёншин смотрит на свои кроссовки, когда идёт куда-то, на зажигалку, когда прикуривает, на свои нелепые и угловатые ладони, когда красит ногти в неизменный чёрный цвет. Только не на собственное отражение. Такие дела. Ещё Ёншин смотрит на свою маму, на невероятно, запредельно красивую женщину, и не может оторвать восхищённого взгляда. Иногда ему становится интересно, какова была сила её жалости к его отцу, потому что тут всем понятно, кто в кого. Отца он никогда не видел, но задать матери хоть один вопрос на эту тему он страшится просто до дрожи. Ещё иногда ему кажется, что мама всё знает и всё понимает, но тоже, что ли, не находит смелости начать разговор на явно болезненную для сына тему. И всё это можно было бы пережить, потому что есть рифмы и строчки, биты и басы, и в этом спасение. В конце концов, не всем достаётся красивая мордашка, ну или хоть сносная. В условиях современных реалий это, конечно, равносильно катастрофе, но можно же просто не думать. Просто не думать и учиться выкручиваться как-то. В целом, Ёншин почти привыкает к самому себе к двадцати годам, усердно и с огромным трудом, но потом всё летит в тартарары, потому что он видит Прекрасное Создание. Прекрасное Создание приносит с собой Совершенный Провал. Прекрасное Создание, кажется, светится изнутри, кажется, пахнет чем-то сладким, вроде сандала и мирры, кажется, идёт, не касаясь подошвами белых кроссовок земли. Прекрасное Создание – свет, оно запредельнее Мечты, оно недостижимее Цели, оно, наверное, волшебнее всех самых лучших музык. Многих детей при рождении в щёку целует ангел, и судьбы их отмечены чем-то особенным, а вот Ёншину, пока он был совсем крошкой, в самую грудную клетку, в самое сердце посмотрела Горгона, и с тех пор там камень, отшлифованный и гладкий камешек. Это было даже не плохо, в целом, если разобраться, потому что камень не болит. (Враки, болит, да ещё как, но Ёншину подумать страшно, что же делается с куском живой плоти, что в себе носят другие, если так.) Это было неплохо. Было. Прекрасное Создание, как в глупой сказке, прошло мимо, взгляд кинуло, улыбнулось мимолётом, и камешек – крац – покрылся трещинами, обнажая живое своё нутро. И стало очень болеть. Ёншин думает, что впервые рад тому, что у него вовсе нет друзей. В противном случае он проболтался бы, и Чувство его, большое, глупое, светлое, засмеяли бы, высмеяли обязательно. Потому что если постараться и посмотреть со стороны, Прекрасное Создание так же далеко от идеала, как Меркурий от Солнца, и ходит, конечно, по земле, смешно ругается и курит слишком крепкие сигареты, и на руках его изображены какие-то глупости, что даже татуировками толком не назовёшь. Потому что Прекрасное Создание вовсе не так прекрасно для любого, кто не Ёншин. Но друзей нет, высмеивать большое Чувство некому, и Ёншин всласть кусает губы, с головой укрываясь одеялом уже пятую ночь подряд, пятую ночь после мимолётной встречи. Наверное, каждый человек – то, что в нём видят другие, и то, что он значит для других, и для дурачка Ёншина с каменным крошевом в груди Докван – Свет и мирра. Вот так, с одного взгляда, с одного «привет», с одной лёгкой дурашливой улыбки. И жизнь становится невыносимой. В один миг, влёт, моментально и оглушительно. Если раньше собственное уродство было почти привычным досадным условием бытия, то сейчас оно становится буквально смертоносным. Настолько непоправимым, исчерпывающим, отвратительным злом, что до прочих причин невозможности приблизиться к Прекрасному Созданию в своих мыслях Ёншин даже не доходит. Он всё реже выходит из дома, и всё больше злится на мать, зачем-то его такого родившую. Докван человек простой. Никакое он не «создание», хотя, с самомнением у него всё в порядке, даже несколько слишком, он лёгок характером и предпочитает не запариваться понапрасну. То есть, примерно никогда. Поэтому он просто кладёт руку номинально знакомому парню на плечо, обнажает кривые зубы в широкой и добродушной улыбке, и даже подмигивает, выдыхая лёгкое «привет». Не менее легко он выдыхает «пойдём, покурим?» и вытаскивает из жаркого зала клуба на свежий воздух, буквально силком. Ёншину так плохо, что он мяучит тоненькое «мамочки», натягивает капюшон пониже, и даже опускает голову. Сердце стучит, как шальное, царапаясь о каменные осколки самого себя, от этого очень больно в груди, и как-то пугающе пусто в голове. Ёншин к такому не привык, и сейчас он просто паникует, украдкой рассматривая носки чужих белых кроссовок. Не совсем ровно стоящих на асфальте. Докван нетрезв. Он просит зажигалку, не найдя свою, восхищается чёрными ногтями, смеётся себе под нос и пытается заглянуть своей жертве под капюшон, и всё это одновременно. - Я тебе не нравлюсь что ли? Чего отворачиваешься? - Нравишься. Вот и отворачиваюсь. - Отлично, - Докван хлопает себя о ноге и, кажется, снова улыбается, сделав одному ему понятные выводы, - с этим разобрались, можно не тратить время на всякие глупые выяснения. Ёншин ничерта не понимает, пустота в голове сменяется мутным туманом, от грохота пульса закладывает уши, и футболка под толстовкой прилипает к спине. Потому что для дурачка Ёншина, даже так, даже теперь, Докван – недостижимый Свет, Прекрасное Создание. Эсмеральда для Квазимодо, наверное, значила меньше. И когда этот самый Свет оказывается вот так близко, страшно ослепнуть, страшно раствориться… и больше его не видеть. - Влюбился, что ли? – Докван смеётся, весело и совсем не обидно, тянет руку и снимает капюшон с откровенно красного, едва живого, едва не хватающегося за остро ноющую грудь Ёншина, и смотрит прямо в глаза. – Ты смешной. - Я знаю. Для Ёншина это «я знаю» равносильно подписи в собственном смертном приговоре. Мама всегда говорила, что человека воспримут так, как он себя поставит, а тут, кажется, уже полный провал. Хотя, возможно, «смешной», это не самый плохой удел. Со смешным, наверное, можно иногда видеться, для поднятия настроения и собственной самооценки. А это много, много больше, чем «ничего». Докван молчит, курит вкусно, чуть пошатываясь, а потом вдруг машет рукой в сторону дверей клуба. - Да ну их всех к чёрту. Я на набережную хочу. Пошли? Наверное, живое сердце тоже может раскрошить само себя, чтобы обнажить какую-то третью, невозможную суть, сделать своего обладателя иным и новым. Ёншин просто кивает, и покорно идёт следом, как крысёныш за дудочкой пастуха, возлюбленного своего пастуха. Докван много говорит, пьёт ещё пиво, потом ещё немного, смеётся и дурачится, и кажется, словно ему хорошо. В этом времени, в этом месте и в этом обществе. А потом, выудив из нового знакомца, буквально силком, несколько односложных реплик подряд, он, словно сильнее и ярче светясь изнутри, говорит чуть заплетающимся языком «у тебя такие красивые губы», а дурачок Ёншин жмурится, потому что глаза намокают, потому что никто и никогда не мог сказать ему подобного, потому что это глубже, чем в сердце, это в самое-самое, и это так хорошо, что очень больно. А ещё, он просто фантастически запарывает первый свой поцелуй, чуть смятый, алкогольно-табачный, сочный и живой, как всё настоящее. Вздрагивает, едва дышит, отвечает неумело и невпопад. Но Докван всё равно остаётся доволен, и весь город, весь мир заливает его невыносимым тёплым светом. И, может, нет ничего особенного в его судьбе, быть может, ему не предначертано ничего такого сверх, и ангел не целовал его сразу после рождения. Скорее всего, это именно так. Он знает, что он не такой, как все, но сердце его больше не из камня, не из мяса, не из плоти, а из чего-то другого совсем, и от этого щекотно и немного больно дышать. Ёншину двадцать лет, он ненавидит себя тихо и старательно, но он влюблён, до дрожи влюблён, и у него красивые губы, которые так нравится целовать дурацкому Прекрасному Созданию. OWARI