О Забаве Путятишне да Василисе Микулишне

Возвращалася поздней ноченькой ясный сокол Забава Путятишна с пира разгульного, с застолья широкого. А навстречу ей красна девица Василиса Микулишна, уста медовые, перси сахарные, коса русая да до самых пят. Шла невесело красна девица, заливалася слезами горючими. Увидав ее, окручинилась Забавушка, дрогнуло сердце богатырское да от горюшка от такого горького… И сказала тут Забава Путятишна: - Подойди-тка ко мне, красна девица Василисушка! И поведай мне, что за горе с тобою приключилося? Отчего, така краса, печалишься, отчего слезы льешь горючие? Отвечала ей краса-девица, очи ясные опустив к земле: - Как мне, девице, не кручиниться? Как мне, красной, слез не лить ручьем? Подарил мне батюшка златый перстенек. Перстень-дивушко, да с каменьями. Я ж подарочка не уберегла. Шла я реченькой, шла я быстрою, обронила я перстень-дивушко. Приняла волна, унесла волна, не воротит уж мне подарочка. А на дне реки, люди ведают, живет Змей-ползун, душегуб лихой… Как мне, девице, воротиться в дом? Как мне батюшке да в глаза глядеть? Положила Забава руку Василисе на плечико, утешаючи, и сказала так: - Не кручинься ты, красна девица. Обожди до утра ты ясного, утро вечера мудренее. Утром хмель да печаль поразвеется, соберем мы дружину государеву и отправимся к Змею-ползуну, перстенек твой воротим. Всхлипнула в последний раз Василиса Микулишна, утерла слезы и обняла Забаву Путятишну, заступницу свою. Обняла в ответ и Путятишна. Обняла за стан тонкий-тоненький. Как березочка белоствольная, как голубица белокрылая хороша была краса-девица, краса-девица, дочь микулова. Задрожала тут Василисушка, будто рябь пошла по воде речной. - Ой боюся я, свет-Забавушка. В дом родной идти нынче боязно… Забранит меня отец-батюшка. Осерчает он на беду мою... - И бояться тебе вовсе нет нужды, - отвечала деве Забавушка. - Приходи ко мне в терем расписной, будешь почивать в светлой горнице. Будешь гостем мне, краса-девица, больше слез не лей да забудь свой страх. Вся зарделася дочь микулова, алой зорькою, спелой ягодой. А не чуяла, а не ведала, отчего волна хмельно-жаркая обожгла огнем да ланиты ей. Только сердце вдруг занялось в груди. Только дрогнули белы плеченьки. - Отведи меня, свет-Забавушка. Отведи меня в светлый терем свой. Буду гостем я, ты – хозяюшкой… Обомлела наша Забавушка, на румянец девичий глядючи. Захолόнуло сердце смелое, сердце воина, хоть и девицы. Только плечи шире расправила, да улыбку скрыла Путятишна. И пошли они рука об руку, да по Киеву да по городу, и смотрел на них, на прекрасных дев, только ясный месяц да с небушка. Ночка вешняя, ночка пьяная пахла солодом, да плакун-травой. Стерегла шаги, застила глаза, сладкой негою разливалася. Как тропа легла да под ноженьки, довела голуб до резных ворот. До ворот резных, до красна крыльца, высока крыльца, с колокольчиком. Вот вошли они в терем расписной, терем дивный, весь изукрашенный. По углам горело сто и семь лучин, сто и семь огней хоровод вели. На скамью присела Василиса-цвет, улыбнулася нежно-ласково. - Ай спасибо тебе, ясно солнышко, свет мой солнышко ты Забавушка. Приютила ты в ночку темную, отвела беду неминучую. Улыбнулась гостье Забавушка, да не может слова и вымолвить, все глядит, смотрит на Василисушку. А у той коса да до самых пят, кудри светятся, как с небес лучи, у нее ланиты румяные, а глаза будто звезды ясные. - Что же ты молчишь, сокол ясный мой? Что ты смотришь так жадно-пристально? Али косы мои растрепалися? Аль от шага скорого раскраснелась я? Ты присядь со мной, говори со мной. Скоротаем мы ночку-ноченьку. Так промолвила и тонкόй рукой обвила вокруг стан Забавушки. Богатырской стати Путятишна. Высока, крепка, ладно скроена. На коне буланом с детства без седла, на жестокой сече страх не ведала. А от ручки дèвичьей, белой, тоненькой потерпела первое поражение. Подалась вперед, наклонилася. Пояс вышитый на пол соскользнул, да уполз змеею под лавочку. И подсела она ко Микулишне, и коснулася ее пальчиков, будто бы какой драгоценности, нежно-бережно. - Загляделась я, Василисушка, на красу твою засмотрелася. Так сказала и улыбнулася молодая Забава Путятишна. Встрепенулася Василисушка, а перстов своих не отдернула. Похвалы такой да из женских уст прежде слыхом она и не слыхивала. Сватов слали к ней молоды князья, златом-жемчугом щедро сыпали. Да никто из них не был по сердцу, не был любым ей ни один жених. Отчего ж теперь сердце девичье угольком горит, бьется птичкою? Оттого ли, что у Путятишны брови будто лук басурманина? Оттого ли, что очи жгучие в душу ей глядят, не насмотрятся? Затомилася красна девица, стало душно ей в светлой горнице. Слишком ярко светят лучинушки, слишком близко очи Забавушки. Сарафан на ней весь огнем горит. Душит будто змей, будто Змей-ползун. - Душно-жарко мне, свет-Забавушка… Сарафан цветной словно тесен стал! - Что ж не так с тобой, мил дружочек мой? Хочешь ли, скажу окна распахнуть? Или ты сними пестрый сарафан, коль тебе дышать от него невмочь. Говорила эдак Путятишна, а самой на грудь будто давит что. Василиса крючочки посдернула, распустила шнурочки-тесемочки. Зашуршал не ней пестрый сарафан да упал на полы на дубовые. На полы упал с белых плеч долой, и зарделась она словно маков цвет. Да и как ей, дèвице, не зардеться тут. С ниткой бус Василиса осталася да с рубахой одной белотканною. Да на ноженьках светлы лапотки, а и больше нет на ней ничего. Посмотрела Забава на девицу, и сильнее сердце сдавило ей. Уж и рада бы отвести глаза, да не сможется, не получится. Словно бы манит Василисин стан, будто стебелек тонкий-тоненький. Потянулась было Путятишна, к Василисе-гостье нечаянной, но опомнилась, образумилась, опустила руку протянуту. Закружилася тут головушка, да забылася Василисушка. Уж ей все равно кто пред ней стоит, что не молодец это, а женщина. Что ей срам людской, да дурна молва? Сердце ведь приказов не слушает… - Что ж ты пятишься, друг сердешный мой? Что ты рученьку вдруг отдернула? Аль не люба я, красна девица? Аль тебе со мною наскучило? Не гони меня, обними меня. Приголубь меня ты Забавушка. Так промолвив, тянется девица да целует в уста сахарны. Уста сладкие, как хмельно вино. Сладок был поцелуй Василисушки, как питье хмельное медвяное. Тут с души Забавы Путятишны словно спал тяжелый да занавес, обняла она красну девицу, красну девицу Василисушку, и прижала к себе нежно-ласково. Ночка вешняя долго тянется. Долго пряжу свою тонкую месяц ясный в небесах прядет. Да для дèвиц двух и той ноченьки, ночки длинной, вдоволь не было. Ох как скоро летит времечко за забавами да за сердешными. Ох как мало его отмерено, одной ночи мало на двоих. За тяжелою дверью дубовою, за шелкόвым расписанным пόлогом, на широких палатях из ясеня почивать легли красны девицы. Почивать легли, только досветла ни одна из них не сомкнула глаз. Будто стебли сплеталися рученьки, косы русой волной разливалися. Уста жаркие стыд не ведали, брали полоном, в сладкий плен вели. И до утра до самого ясного все не гасли, горели лучинушки.