Часть 1
7 ноября 2017 г., 17:55
Какой-то смысл в этом, наверное, был. В конце концов, боцман свято верил, что смысл есть во всём, просто иногда он ясен не сразу. Надо просто подумать. И ещё подумать. И ещё.
В случае с решениями его капитана меньше пяти «ещё» хватало редко.
Боцман, чья фамилия, к слову, была Таулергендершвальцер, но которого все почему-то звали исключительно и только по должности, помнил капитана Беринга сопливым юнцом, поступившим юнгой на тот же корабль, что и он. Боцман тогдашнему их капитану приходился троюродным племянником, по палубе ползал едва ли не с рождения и уже считал себя опытным и знающим моряком, несмотря на то, что лет ему было всего восемь. Берингу в день их знакомства стукнуло тринадцать.
С тех пор минуло почти сорок лет. Сменился не один десяток кораблей, сменилось не одно поколение портовых девиц, после визитов которых капитан и его верный боцман, чуть ли не держась за ручку, шлёндали к корабельному лекарю за припарками от срамной болезни, сменился даже век. А «друзья до гроба», как клялись они ещё в детстве, ночью, в трюме при свете сального огарка, привлекающего жирных крыс, по-прежнему плавали под одним флагом. Под «Весёлым Роджером».
Боцман втайне гордился, что «Толстушка Мэгги» — их корабль, точнее очередное, реквизированное ими после потери последнего судно, названное тем же именем, — считается среди торговцев и военно-морского флота пристанищем самых отъявленных мерзавцев и бандитов. За каждого члена их команды, чьё имя удалось узнать властям, давали награду не меньше тридцати золотых (против десятки за рядовых пиратов с других кораблей), а самого капитана они как-то в ходе хитроумной мошеннической авантюры продали за тысячу. И вместе с ним же потом эти деньги пропили.
Однако слава — это ещё не всё, а с большой силой приходит и ответственность.
У пиратов кодекс чести не в чести, повыгоднее заложить товарища — вот их главное правило. И отчаянного капитана «Толстушки», вдобавок ко всему прочему постоянно уводящего у конкурентов добычу, готовы были сдать девяносто девять сотых пиратского братства. Остальные просто ходили в море на его корабле.
Но и среди них находились настоящие пираты, верные тому самому правилу.
Наводку на Беринга английский королевский флот получил в Форт Роял, и уже битую неделю «Толстушка» петляла по океану, пытаясь уйти от погони, состоящей из трёх кораблей — две каперских лёгких бригантины пушек по десять на вскидку и бокастый фрегат водоизмещением раза в четыре поболе. С таким солидным противником у «Толстушки» в бою не было ни единого шанса. Безусловно, нужно было драпать, и это понимали все.
Все, кроме капитана Беринга.
На седьмой день безумной гонки, когда в ход шли самые отчаянные меры и когда на корабле после отданного в надежде на отрыв приказа облегчить всё от носа до кормы не осталось ничего ценного и полезного, кроме пушек и солонины, случилось сразу две вещи. Во-первых, капитан приказал разворачиваться и готовиться к бою, во-вторых, он заболел. За сорок лет знакомства боцман ни разу не видел Беринга простуженным. Пьяным в хлам, раненным и при смерти, под и на шлюхе — всё было. Но простуда — никогда.
Поэтому в первую секунду после хрипло брошенного приказания боцман подумал, что у капитана началась лихорадка и он уже бредит. Только подкошенный нездоровьем разум гениального стратега мог выдать такой бредовый план. Безумный, но как будто бы логичный.
Для начала стоило пояснить, что за время погони вражеский фрегат, более медлительный и неповоротливый, поотстал, позволив каперским судам оторваться и продолжать преследование вдвоём, что было разумно с его стороны. Даже с двумя кораблями в одиночку справиться сложно, а пока «Толстушка» завязнет в битве с бригами, подоспеет и тяжёлая артиллерия. Немного, но шансы пиратов на победу это повышало.
Кроме того, в запасе у Беринга, убережённое от повальной зачистки, лежало секретное оружие, козырь, который он намеревался применить лишь в самом крайнем случае. Прямая угроза его жизни, исходящая от чужих кораблей, к таковым, разумеется, относилась. Тайну жидкого огня Беринг узнал у китайского мастера, выглядящего до того древним, что он словно таял от старости прямо на солнце, пока боцман и капитан под его присмотром учились делать хитрую смесь. Несколько бочек такой, с приспособленными для струйного полива на большом расстоянии шлангами и клапанами, стояли в трюме, дожидаясь своего часа.
Ну и, конечно, новые мушкеты и пистоли, которые они добыли при последнем захвате судна, вёзшего, на удачу, большой запас свежеизготовленного, чистенького, ни разу не запачканного в крови оружия. Капитан того корабля напрочь отказался признаваться, кому, куда и откуда везёт такую партию, развязать ему язык не удалось. Причём и в буквальном смысле тоже: уйти из жизни капитан предпочёл самостоятельно, откусив кончик языка; боцману, повидавшему, прямо скажем, многое, несколько раз потом снилось его лицо с пузырящейся на губах ярко-алой кровью. Однако, как заметил и Беринг, и все члены команды, ружья их били на редкость точно. Корабельный мастер артиллерии Страйк, чуть не втиснувшийся в дуло целиком от любопытства, пытался объяснить боцману про какие-то насечки, от которых пуля закручивается и меньше отклоняется от цели, но боцман так и не понял. Какая разница, если главное — более меткая стрельба — налицо? И вся команда перевооружилась.
В совокупности факторов, наверное, их ситуация выглядела не так плачевно, как казалось боцману, но тот был пессимистом по жизни, неплохо уравновешивая своего чрезмерно жизнерадостного и легкомысленного капитана, и от каждой затеи последнего ждал всегда только худшего. Он предпочитал подготовиться к краху и получить приятный сюрприз, чем оказаться не готовым к неприятностям и пойти ко дну со всей честной компанией.
И глядя на то, как резво носится, поспевая буквально повсюду, его друг и капитан, боцман мысленно прощался и с ним, и с морем, и с жизнью.
***
Уцелевшая вражеская бригантина, поджав хвост, улепётывала прочь, оставляя за бортом догорающие останки двух своих напарников. Свесившиеся со всех мачт и канатов пираты злорадно улюлюкали ей вслед, торжествуя и в который раз превознося своего расчётливого и такого удачливого капитана. Последний, довольно улыбаясь, стоял на мостике, бледный и чуть не теряющий от слабости сознание. Нет, он не пострадал в кровавой бойне, разразившейся на палубе и закончившейся безоговорочной победой пиратов. Просто теперь его действительно лихорадило. Боцман, видя это, принудительно увёл Беринга в его каюту, смежную с кают-компанией корабля, и уложил в постель, заставив снять всё, кроме исподнего. Пропотевшая одежда отправилась сохнуть на спинке кресла, боцман растопил щедро чадящий камин в углу и отправил юнгу Роджерса за холодной водой для компрессов. Пресной на корабле почти не осталось, дорога была каждая капля, поэтому для всех прочих нужд, кроме, собственно, питья, прямо за бортом черпали солёную, спуская ведро на верёвке. Странным образом при горяченном, обжигающем лбе ноги у капитана были просто ледяными, поэтому приходилось их укутывать, несмотря на протесты больного. Лекарь, к сожалению, пал, сражённый шальной пулей, и сейчас о здоровье Беринга позаботиться мог лишь боцман, из всех лекарств знающий только ром и девок. И первого, и уж тем более второго на «Толстушке» был дефицит. Впрочем, в лекарском чемоданчике что-то да осталось и — аллилуйя! — пузырьки лекарь подписывал не заумными названиями, а простыми и понятными «От поноса», «От припадков» и «От жара». В личных его вещах обнаружился даже дневник, наскоро пролистав который боцман обнаружил указания по применению. Признательность капитана за заботу о нём не имела границ. — Я старый морской волк и не знаю слов любви... А-кха-кха-кхах, — зашёлся в удушающем приступе Беринг. — И кто бы мог подумать, что эта развалина четверть века держала всё южное побережье в страхе? — риторически вопросил его верный боцман, размешивая лечебную микстуру с вином в пропорции один к десяти. Вообще-то, полагалось три к одному, а капитан и вовсе предпочёл бы ром. Но ром кончился. Точнее, пал жертвой погони и был почти весь выброшен за борт. Последнее команда пережила едва ли не с большим горем, чем недавнюю потерю корабельного символа — попугая Мимосёра. Невзирая на говорящее прозвище, птица была на редкость умная и срала как раз обычно очень даже на место. Скажем, на шляпу вражеского капитана. Стоит ли говорить, как такие выходки укрепляли боевой дух команды. Но ром было всё же жальче. — Скажи мне, боцман, ведь недаром... Ааргх! — громогласно чихнул кашлем Беринг. Боцман вместо ответа пихнул ему в руку стакан с вином и потянулся за лежащей у капитана на лбу тряпкой, чтобы заново смочить её в холодной воде. — Я умру? — патетично скакнул голосом на пару октав Беринг, капризно поджав губы. Боцман молча толкнул стакан к его рту. Капитан послушно глотнул и недовольно поморщился, уже нормальным голосом интересуясь: — А там не осталось ещё немножечко рома? — Нет, рома нет, — безжалостно ответил боцман, трогая лоб Беринга рукой и проверяя, не стал ли он ещё горячее. — Что, нет совсем рома? — пожамкав губами, уточнил капитан. — Не-а... — в задумчивости повторил боцман. — Ни капельки? — с угасающей надеждой переспросил Беринг. — Нет, — плюхая свежесмоченную тряпку ему на лоб, отрезал боцман. — Жаль... — разочарованно протянул больной. Ярко-красный, в рюшах, компресс, на который была пущена случайно найденная в каюте сорочка кого-то из его не менее случайных любовниц, придавал капитану некоторого мистического флёра. Вспоминалась сразу ведьма с Тортуги, что вечно повязывала голову цветастыми тряпками. — Кааарл, — жалостливо окликнул больной только-только отошедшего от его постели, чтобы поворошить угли в камине, боцмана. — Ну что тебе ещё? — слегка раздражённо отозвался, не оборачиваясь, тот. — Я, кажется, обмочился, — трагическим тоном признался Беринг. Боцман, вернувшись к нему, приподнял одеяло и ощупал рубаху капитана в районе паха. — Тебе кажется, — заключил он. — Да нет, совершенно точно тебе говорю, — заупрямился Беринг. — Проверь ещё раз. Боцман послушно проверил. И допроверялся. — Тьфу на тебя, старый извращенец, — отдёрнул он руку, нащупав нечто совсем уж неположенное. Точнее, вполне себе положенное, но не к месту и не ко времени. Капитан поганенько захихикал. — Брось, должна у меня быть хоть какая-то радость перед смертью, м? — Прекрати, от чего, от чего, а от простуды ты не умрёшь, — сел на придвинутое к кровати кресло и закинул ногу на ногу боцман. Из кармана камзола он извлёк гнутую резную трубку и мешочек крепкой махорки. — Издеваешься, да? — раздосадованно посмотрел на трубку капитан. — Ты же знаешь, что я не выношу запах этой твоей мерзости. Добить решил? — Нет, наоборот. Вот, думаю, сейчас взбесишься и назло мне выздоровеешь, — забивая табак и подкуривая, парировал боцман. Беринг наигранно закашлял, отгоняя рукой якобы дошедший до лица дым. — Ещё вина дай, — помолчав, потребовал он, уже не надеясь, что боцман потушит трубку, но рассчитывая заставить того хоть ненадолго отойти в сторону. План не сработал: кувшин с вином боцман поставил на пол, у ножки кресла, на котором сидел. — У меня ноги мёрзнут, — покатав вино на языке, заметил капитан. Беринг скосил глаза на его ступни: они всё ещё были плотно укрыты одеялом. Видимо, сказывалась лихорадка, и капитан путался в своих ощущениях. Пересев ему в ноги и закусив кончик трубки, боцман откинул одеяло с одной ступни, оставив под ним вторую, и начал с усердием растирать её руками, заодно проходясь пальцами по определённым точкам, про которые ему рассказал всё тот же старик-китаец. Капитан аж застонал от удовольствия, сползая по подушкам вниз вместе с почти полным стаканом. — Не особо расслабляйся, — безжалостно перебил его стоны боцман. — Первый и последний раз, только потому, что ты болеешь. И давай сюда вторую ногу. Беринг с готовностью вытащил из-под одеяла другую ступню, бесцеремонно кладя её на колени боцмана. Тот, перегнав трубку в другой угол рта, переключил всё внимание уже на неё. Капитан, потягивая вино, нежился в постели и наслаждался массажем, боцман старательно разминал его ноги, согревая их теплом своих ладоней и чувствительными надавливаниями разгоняя кровь. — Ну и шкура, — поразился шершавости и натёртости ног капитана он. — Зачем тебе вообще сапоги? У тебя и свои пятки жёстче подошвы будут. — Эстетика, Карл, эстетика. Да и как бы я, босой, девиц клеил? Ни одна ж приличная барышня с босым не пойдёт, — взвешенно, размеренно, словно объясняя азбучные истины маленькому ребёнку, ответил Беринг. — Кхах, это ж какую из твоих барышень полусвета можно назвать хоть сколько-то приличной? — усмехнулся боцман, переходя от ступней уже к икрам. Капитан, щурясь, как довольный жизнью кот, предпочёл отмолчаться. Руки боцмана поднимались всё выше. Ром можно заменить вином. Девок... Девок тоже можно заменить. Всё так же улыбаясь и поглядывая на боцмана из-под прищуренных век, капитан не сдержал тихого стона наслаждения, когда сперва руки того прошлись между его бёдер, нежно касаясь самых чувствительных к ласке мест, а затем одна рука и вовсе легла на его полувозбуждённый после «проверок» член. Попыхивая вонючим табаком, будто в задумчивости или от невнимательности не обращая внимания на действия своих же рук, боцман несколько раз огладил член капитана, доводя его до полной боевой готовности, затем взялся сильнее, крепко обхватывая ствол у самого основания. О чём, о чём, а о мёрзнущих ногах Беринг теперь точно не думал. Мозолистые пальцы ощущались чуть грубее, чем хотелось бы, но его вполне всё устраивало. Как устраивало и десять, и двадцать, и тридцать лет назад. К этой руке на своём члене он привык, пожалуй, ничуть не меньше, чем к своей собственной, разве что к чисто физической реакции тела на приятные касания добавлялось ещё глубокое внутреннее удовлетворение от осознания, что такую ласку получает от боцмана только он. Капитан знал наверняка, что за все годы плаваний и все заходы в порт Карл ни разу не снимал шлюху, предпочитая или надрачивать себе самому, или дожидаться, когда его пригласит в свою спальню капитан. И все дурные болезни он подхватывал исключительно от него, на что, впрочем, никогда не обижался. Дело-то житейское. Так или иначе, как повелось ещё с первого их корабля, на котором оба были простыми юнгами, Карл любил, душой и телом, только своего капитана. А тот лениво позволял себя любить. Вот и сейчас, разморённый теплом камина и вином, пропотевший то ли от наконец-то ослабившей хватку лихорадки, то ли от совершенно неожиданной близости, Беринг полулёжа-полусидя, раздвинув для удобства ноги, наблюдал, как плавно ходит вверх-вниз по его члену чужая рука. Никто лучше боцмана не знал, как сделать ему хорошо. И именно поэтому боцман, уловив во взгляде капитана молчаливый намёк, вынул изо рта трубку, отложил её, потянувшись всем телом вниз, на пол и склонился к его члену уже лицом, сначала мягко обхватив губами головку и тщательно обсосав её парой движений. Отстранившись на мгновение, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, боцман взял в рот уже глубоко, почти полностью вобрав член капитана и лишь немного помогая себе рукой. У Карла было несколько десятилетий, чтобы практиковаться и отточить навык орального искусства до совершенства. Минет он тоже делал прекрасно, давая сто очков форы любой портовой шлюхе. Но Беринг никогда не озвучивал при нём это сравнение. Лучше музыки и даже лучше звона золотых монет звучали для боцмана стоны капитана, доведённого до окончательного и бесповоротного блаженства. Это было признанием мастерства, что понимал Карл, и признанием особенности установившейся между ними связи, что понимал только капитан. Ни одна женщина — а капитан уже сбился со счёта, сколько их у него было, — отчего-то не вызывала у него столь ярких эмоций и столь ярких оргазмов. Быть может, причина крылась в том, что бабам капитан принципиально не доверял, постоянно ожидая от них предательства, а вот боцману верил безоговорочно, раскрываясь перед ним телесно и духовно. Он даже приучил себя не брезговать поцелуями после того, как Карл в очередной раз удовлетворит его ртом, хотя поначалу было весьма противно чувствовать на губах собственный вкус. И это тоже было личной привилегией боцмана: с шлюхами Беринг не целовался. Прогнувшись в спине, несмотря на общую слабость и разбитое состояние, капитан тяжело выдохнул, с сожалением отпуская последние волны обрушившегося на него только что пика, и, как обычно, позволил Карлу мазнуть губами по его губам. — Теперь убедился, что умирать ещё рано? — с усмешкой спросил боцман, не сразу отстраняясь от Беринга. — Ага. А ещё убедился в том, что ты не меньший старый извращенец, чем я. Это было на грани некрофилии, не думаешь? — насмешливо ответил тот, вновь поднося к губам стакан с вином, а затем протягивая его боцману. — Ты и мёртвый довольно горяч, — благодарно принял стакан боцман. Капитан, ещё раз с хрустом потянувшись, окончательно сполз с подушек, сонно прикрывая глаза. Его и обычно-то крыло после секса, а на фоне выматывающей болезни удержаться и не провалиться сию же секунду в сон казалось подвигом похлеще мифических геройств. И Беринг даже не заметил, как отключился.***
Болезнь не прошла на следующий день, но улучшения были явными и неоспоримыми, и через три дня Беринг почувствовал себя окончательно выздоровевшим. Боцман уже не сидел с ним неотрывно, а, оставив вместо себя Роджерса, разбирался с восстановлением корабля после боя и поиском укрытия на ближайшие недели, пока они окончательно залижут раны. В океан ухнула знатная часть их добычи, не говоря уже о запасах воды и рома. Капитана в эти дни боцман навещал только по вечерам, совсем уж перед сном, и тогда отсылал юнгу прочь, захватывая Беринга в своё безраздельное властвование. Сам капитан так и не понял, помогло ли это ему выздороветь раньше, чем должно, или, напротив, помешало исцелиться в более короткий срок. Но в любом случае было приятственно. На маленький островок, не обозначенный на картах, они наткнулись совершенно случайно. Обнаруженная на нём пресная вода практически спасла команду от уже завидневшейся впереди страшной смерти от жажды. Там же набрали фруктов в дорогу и наловили в лагуне незнакомой, но выглядящей аппетитно рыбёшки, чтобы хоть так разнообразить скудный рацион из приевшейся во всех смыслах солёной лошади. Сойдя на берег вместе с остальными, капитан с удовольствием помылся в чистой проточной воде, наконец-то избавляясь от тяжёлого духа болезни, пропитавшего, казалось, всего его, переоделся в чистое и поел сочных манго, показавшихся ему после корабельной еды просто амброзией. Пока матросня отдыхала, Беринга отозвал в сторону боцман. Он завёл его вглубь леса, подальше от пляжа и посторонних глаз, и там, на поляне, среди райской красоты цветов, без единого слова впился поцелуем в его губы. Впервые за долгое время не надо было сдерживать себя: шум, производимый говорливыми птицами, перекрывал даже самые громкие крики. Впервые за долгое время они делали это под открытым небом. Впервые за долгое время капитан соизволил брать боцмана лицом к лицу, нежно и почти с любовью, а не грубо вколачиваясь в него сзади после распитой на двоих бутылки рома. И было так хорошо, что проведённые на поляне пара часов показались целым днём. Или даже вечностью. Из леса они возвращались по одному, выходя к берегу из разных точек. Как давно подозревал Беринг, команда догадывалась об их особых отношениях, но предпочитала закрывать на них глаза, пока об этом не говорилось открыто. И так было лучше для всех. Довольный тем, что простуда исчерпала себя и ушла, не оставив на память ни единого чиха, Беринг наслаждался свежим воздухом, по которому так соскучился за проведённые в душной каюте дни. Суетливая беготня матросов, постоянная нехватка того-сего-пятого-десятого, жопорукость отдельных идиотов — всё это так увлекло капитана, что отсутствие подле себя боцмана он заметил только к вечеру. Сперва это не вызвало особого беспокойства: мало ли какие у боцмана дела. Найти его оказалось нетрудно: боцман, отвернувшись носом к стенке, лежал у себя в каюте, маленькой и тесной, не то что хоромы Беринга. Капитан под внезапным порывом заботы подумал, что жёсткая офицерская койка совсем не подходит начавшему с возрастом страдать от болей в спине Карлу. Даже мелькнула, хоть и была тут же отметена прочь, мысль о том, чтобы предложить боцману ночевать в капитанской постели. Присев на край койки, Беринг потормошил боцмана за плечо. Он думал, что тот спит, устав от дневных дел, но Карл отозвался тихим стоном и сразу следом за ним — сиплым хрипом втянутого сквозь зубы воздуха. И вот это уже крайне не понравилось капитану. Он ещё раз потряс боцмана, но тот больше не реагировал, только тяжело и неровно дышал. Беринг перевернул его с бока на спину уже своими силами. Выглядел боцман не просто плохо. Синюшные трясущиеся губы, белое без единой кровинки лицо, струящийся по вискам пот, закатывающиеся глаза. И запах. Пахло от него как от уже с неделю разлагающегося трупа. Капитан испуганно отшатнулся, но, приглядевшись, увидел, что боцман в сознании и явно пытается следить за ним взглядом, хотя и не находит в себе сил для ответа. — Рыба, — заключил опытный штурман, едва взглянув на боцмана. В ответ на взгляд Беринга только покачал головой. По его опыту, при таких отравлениях не выживали. Спохватившись и в спешке проверив команду, недосчитались среди бодрствующих троих. Всех нашли скрюченными в разных уголках спального отсека трюма и с теми же симптомами, что у боцмана. Правда, один из них уже и не дышал. Капитан велел перенести боцмана к себе в каюту и запер дверь за изгнанными его гневным воплем матросами. Боцман даже переводить вслед за ним взгляд мог с трудом. А утром его и остальных троих похоронили. Матросов закопали прямо на берегу в неглубоких могилах, но для боцмана капитан выбрал место глубже в лесу, на той поляне, куда они пришли сразу после высадки. Выцарапывая на деревянной табличке его имя, капитан внезапно понял, что даже не знает, как пишется «Таулергендершвальцер». Никогда не интересовался. И именно в этот момент его резко накрыло болезненно-острое чувство утраты. Всю жизнь он думал, что природа оградила его от такой слабости, как любовь. Любили его, но не он. Оказалось, он ещё никогда так не ошибался.
