Дикая ласка

Дин думает, что, наверное, именно так чувствовал себя Сэм, когда его изводил Люцифер галлюцинациями: ты осознаешь, что это всего лишь выверт сознания или подсознания, но поделать ничего не можешь. Демон, которым он был не так давно, преследует его везде, не оставляя в покое ни на минуту. Он постоянно рядом, иногда слишком близко, шепчет на ухо скабрезности, сжимает крепко пальцами шею, держа за загривок, будто котенка слепого. Дин изо всех сил делает вид, что все нормально. Уже не вздрагивает, не отшатывается, не разбивает вдребезги зеркало, видя вместо собственного отражения нагло ухмыляющегося демона. Дин сплевывает зубную пасту в раковину и глубоко вздыхает, набирая в рот воды, чтобы потом ею подавиться: — Упрямый, Дин. Потрясающе держишься, чтобы скрыть от мелкого, что слетел с катушек и лечение лишь заперло меня внутри тебя. Дин мучительно долго кашляет, пытаясь унять першение в горле, и дрожь, которая проходит по его телу, он списывает лишь на испуг от нехватки воздуха. Такое бывает, повторяет он сам себе и вытирает рот краешком полотенца с плеча. Демон, что удивительно, молчит, лишь понимающе ухмыляется уголком рта да блестит черными глазами в отражении. Дин не называет его собственным именем. Потому что это не он, этот черноглазый совсем другой, как бы ни утверждал обратного. Демон, взяв контроль над телом, наслаждался каждой минутой чужих страданий, практически получал оргазм, слизывая с собственных костяшек чужую кровь, и не скрывал удовлетворенного урчания от убийств. Дин помнит, как тело затапливала истома и сразу хотелось секса, да такого, чтобы не сдерживаться — оставлять синяки, кусать до крови, будто хочется вырвать кусок мяса, причинять боль и кайфовать от этого. Потягивая горчащий кофе, Дин пробегает глазами по ровным строчкам газеты, не обращая внимания на заскучавшего перед ним демона. Сэм еще спит — что удивительно — поэтому на кухне стоит тишина. Относительная правда, потому что демон шумно сопит и всячески пытается привлечь внимание Дина: — Да отвлеклись ты от этой макулатуры! — страницы жалобно хрустят от крепкой хватки Дина и далеко не слабого рывка демона. — Успеешь еще найти для вас с этим дылдой подходящее дельце! Дин не отвечает. Лишь смотрит, делая очередной глоток кофе и опуская взгляд на целехонькую газету на столе. Естественно, что на ней нет никаких повреждений. Чего он не ожидает, так это того, что демон окажется прямо перед ним на столе и требовательно приподнимет пальцами подбородок, чтобы выдохнуть в самые губы: — Не игнорируй меня, Дин. Это может кончиться плохо для тебя, но доставить неимоверное удовольствие мне. — Ты заставишь меня побиться головой о стену и оставить на ней свои мозги? — не выдерживая, хрипло выдыхает Дин, не отрывая взгляда от черных глаз. — Неплохая идея, чтобы вернуться в это тело, — хмыкает демон, чуть наклоняя голову. — Но нет. Ночью, как бы ты не был уверен в своем самоконтроле, я могу перехватить над тобой контроль. И малышу Сэмми может не поздоровиться. Да, обычно я не люблю пачкать руки в крови, но это же будут твои руки… а с них так приятно будет слизывать теплую кровь, что я могу и не удержаться. Сэм входит на кухню как никогда вовремя, потому что у Дина перед глазами разворошенная постель брата, на которой безвольно лежит бездыханное тело с распахнутой грудной клеткой без сердца. Остывший кофе горчит и вяжет на языке, а довольный своей выходкой демон сидит и довольно щурится, запрокинув руки за голову и наблюдая за тем, как Сэм готовит себе завтрак. У Дина же аппетит совсем пропадает, хотя он понимает, что все сказанное демоном — ложь. Его не существует, и он не может захватить контроль над его телом. Метки на его коже нет, а значит, даже если его убьют, то рассчитывать можно только на себя и на брата. <div align="center">***</div> Иногда, Дин думает, что это запущенная форма нарциссизма. Даже не странно в таком случае, что его альтер-эго — демон. В их-то охотничьей жизни было бы слишком наивно полагать, что все будет так же просто, как в мире обычных людей. Дин тщательно контролирует дыхание и концентрируется на музыке, что на полную мощность играет в наушниках. Он в своей комнате, он в относительной безопасности, поэтому открывать глаза, чувствуя тяжесть на бёдрах, он не спешит. Это не та тяжесть, которую он мог бы хотеть. Это другая, эфемерная, доказывающая, что он все-таки слетел с катушек окончательно. Но смотреть все же приходится, потому что ремень расстегивается, а джинсы ползут вниз. Демон нагло улыбается, облизывает чуть покрасневшие губы — кусал он их, что ли? — и нагло лезет ладонью под белье, обхватывая окрепший член. Дин стискивает зубы и понимает, что не слышит музыки — в его ушах только хриплое и тяжелое дыхание демона, который медленно наклоняется и, освободив его от белья, берет глубоко и правильно в рот. Влажный жар рта прошивает молнией позвоночник, и Дин выгибается на постели, стискивая пальцами отросшие пряди демона. Ужасно бесящая прическа, но сейчас она как нельзя кстати. Дин резко выдыхает сквозь стиснутые челюсти воздух и не сдерживает стона, жмурясь, когда демон сглатывает вокруг головки. Дина выламывает, будто это его самый первый отсос, хотя на самом деле даже не пятидесятый! Демон умело играет на всех чувствительных точках: ласкает пальцами мошонку, касается кончиком языка венки под головкой и пускает так глубоко, что скулить хочется до противных судорог в горле. Оргазм подступает необратимой, сокрушительной волной, отчего Дин извивается под демоном, отчаянно жмурясь и шумно дыша ртом. — Смотри, — коротко и отрывисто, напрочь вытраханным голосом, действует как хлесткий удар по нервам чем-то остро-жалящим, чему даже нет названия. Поэтому Дин смотрит, приподнимается на локтях и смотрит, как демон берет его невозможно глубоко, сглатывает, не опуская глаз, и… Дин кончает с громким вскриком, обессиленно распластываясь по намокшей постели. — Таким ты мне нравишься больше, — мурлычет демон, укладываясь рядом и прижимаясь сильным телом, — намного больше. Дину не хватает сил, чтобы ответить. <div align="center">***</div> Теперь это входит в привычку, словно они заключили выгодную сделку: демон издевается днем, а ночью все компенсирует потрясающим оргазмом. Дин теряется — он понимает, что демона нет, что это всего лишь игры его разума, в которых нет логики и смысла, но поделать ничего не может. Словно эта игра, в которой он не один в собственной голове, помогает ему удержаться в этой реальности, где столько дерьма и проблем, а Сэм почему-то не держит его. Нет, не так. Сэм держит. Держит крепко, вцепившись не только руками, всем телом кажется, но тепла от него Дин не чувствует. И вот это самое страшное, потому что если рушатся одни константы, на их место приходят другие. Перспектива провести оставшуюся жизнь, деля голову с кем-то, кого в принципе не существует, пугает и отталкивает, но в тот же момент приходит осознание, что оставаться в трезвом нет смысла — миру грядет полный пиздец, и, кажется, с этим Винчестеры разобраться не в силах. Даже гребаная Амара, которая ожидает от него восхищения, привязанности, чего еще угодно, удивлена. Вместо всего этого она чувствует… цельность? Единство? Дин видит по её глазам, лицу, что она не понимает, что происходит. Зато демон, стоящий рядом с Дином, заливается хохотом и чуть не плачет от смеха: — Ох, ну и счастья привалило! Сестра бога! Ну надо же! Обломись, сестрёнка. Место занято, и не кем-нибудь, кого можно потеснить, а порождением твоей печати! Выкуси, тварь! Дин дергает уголком губ, видит, как рассеивается туман, как исчезает Амара и чувствует облегчение. <div align="center">***</div> В душе уже ни черта не видно от клубов пара, но Дин упорно не выключает горячую воду, продолжая стоять под душем. Демон улыбается, отпечатывает улыбку на коже в районе лопаток и шепчет довольно, легко перебивая шум воды: — Буквально адское пекло, детка. Помнишь? Дин помнит. Не так чтобы все до последней детали, но помнит. Опираясь ладонями о кафельную плитку, он шире расставляет ноги и прогибается в пояснице подставляясь под ласкающие ладони демона. Уже чертова привычка выработалась — без боя отдавать ему контроль и лишь наслаждаться тем, что ему хотят дать. Дин хрипло стонет, ощущая настойчивые пальцы, проникающие в задницу, и расслабляется, опуская голову ниже. — Да, хороший мальчик, — урчит демон на ухо и растягивает сильнее, до едва ощутимой боли, и спустя несколько секунд уже толкается членом, пробираясь под самую кожу. В такие моменты, Дин теряет себя окончательно, будто действительно отдавая тело себе другому. Спокойствие и расслабленность, разливающиеся после эйфории оргазма, ни с чем не сравнимы и достигнуть их по-другому нельзя. Поэтому Дин позволяет себе наслаждаться каждым движением, прикосновением и эмоцией, которые проскальзывают по тонкой легко обрываемой связи. Это настолько по-другому, что иногда страшно. Но потом мысли истаивают, исчезают, оставляя после себя приятную пустоту. Дин вскрикивает и кончает, заливая спермой кафель, которую тут же смывает вода. Выкрутив краны, он наспех вытирается и бредет в комнату, чтобы упасть на кровать и поддаться дреме, которая уже заставляет его веки смыкаться. Последнее, что он слышит перед тем, как провалиться в сон, это тихое, ласковое, такое дикое из уст демона: — Люблю тебя, детка.