Я ненавижу это имя.

Я. Ненавижу. Это. Имя. Перерезанное тысячи и миллионы раз на моем запястье (да хоть бы что случилось с ним!), столько же раз залитое кровью, оно горит и не дает мне спокойно спать. «Джесси». Имя моего друга, дурного священника. Имя моего соулмейта. Это не простая, чтоб ей пропасть, татуировка. Это клеймо, как у племенного бычка, ебанная стигмата. Я пытался выгрызть ее своими же клыками, пачкая губы и подбородок, поскуливая от боли и вспоминая матушкино полузабытое уже: «Кэссиди, мальчик мой, не говори с набитым ртом, прошу тебя!» Матушка, матушка, век уже прошел, а я все еще скучаю по тебе. Мироздание, почему ты подкинуло мне это дерьмо? У меня же была нормальная, насколько это возможно для вампира, жизнь, и чистые, нетронутые запястья. Я гордился ими, я всем сердцем верил, что никогда ничье имя не появится на них. Мне это было не нужно. И ничем не стереть его. Ни пемзой, ни лезвием, ни марганцовкой. Ни, даже, блять, солнцем. А я пытался. Высовывал руку по самый локоть под лучи своего главного врага, закусив тряпку, чтобы не пугать соседей своими воплями. И хоть бы хны. Джесси-то наплевать – он тогда только посмотрел на имя, хмыкнул и двинулся дальше. А мне что осталось? Биться головой о стены и молиться, как тогда, когда я еще мелким пиздюком ходил в церковь. Как тогда, когда Кастер заваливался вусмерть пьяный спать. Соулмейты херовы, ебать меня ржавым корытом. Почему моим соулмейтом не стала ни одна из тех красоток, с которыми я трахался на протяжении своей долгой жизни, почему ОН? Да и хер бы с этим всем. Если бы я не втрескался по самые свои уши в него. В того, который просто удовлетворился констатацией того факта, что у него есть родственная душа.