Лучшая награда

      Зал рвал. Правда. Толпа качала так, как никогда в жизни. Из головы лезли воспоминания о нем восьмилетнем, впервые прошедшем на концерт в Ленинграде. Время было тогда непростое, но каким-то чудом на день рождения он получил заветный билет. До сих пор он думал, что концерта лучше и громче быть не может.       Ошибался.       Он правда безумно благодарен всем пришедшим. Не важно, слушали они его до этого день или несколько лет. Самые близкие, самые важные друзья были рядом, завоёвывали Олимпийский вместе с ним. Порчи здорово зачитал свои части, Охра подхватывал когда надо, Мамай как всегда не подвёл с организацией, а Женя помогала своей безмолвной поддержкой и верой. Только вот одного человека не хватало.       Славик в то время прыгал на своей сцене в Питере, выступал просто на ура. И Мирон гордится — мальчик вырос. Только вот что-то внутри приятно сжалось, когда услышал всего лишь пару фраз:       — У нашего друга сегодня важный день.       И правда, не склонному к сентиментальности Мирону было важно знать, что Слава поддерживает его.       Сейчас, на глобальной афтепати было не по себе. Слишком вымотался. Конечно, все свои, дружелюбные и не кусающиеся, не вешающиеся на шею в лучших традициях четырнадцатилетних фанаток, но хотелось только лечь и отоспаться. Не хватало сил ни на прием поздравлений и ставшими болезненными похлопываний по плечу, ни на просто выпивку.       Уже через час-два он, как детройтовский бомж, валяется на полу, лепечет что-то бессвязное, под рукой лужа разлитого спиртного, и выглядит он совсем не как король Олимпийского.       Во сне мерещится Славка. Со своим тупым нудящим голосом, плоскими шуточками и просто восхитительным хохолком волос на затылке.       Просыпаться после таких сновидений вдвойне противно. На столе кто-то услужливо поставил боржоми и упаковку аспирина. Женечка, ты солнце.       В квартире все вдрызг, Мирон смотрит на хаотично развалившиеся человеческие тушки, и ему почему-то смешно.       Звуком скребущего мела по доске раздается дверной звонок. На полу кто-то сдавленно матерится, а в голове Федорова звук отдается набатом.       Чертыхаясь, стараясь не упасть, балансируя через пропасти на ходулях (строка из трека, ага) и скребя обгрызенными ногтями по обоям со следами чьей-то блевотины, Мирон доходит до двери. Отпихивает ногой пару тушек и дотягивается-таки до двери, в которую не перестают трезвонить. Она как-то слишком резко открывается.       Мирон думал, что проснулся. Но вот человек, стоящий сейчас перед ним — иллюзия, никак он настоящим быть не может. Да вот только пальцы, цепко хватающие Федорова за плечо, дают понять об обратном.       Носом он утыкается в такой знакомый, кисло пахнущий антихайповский свитшот. Гибкие пальцы с вычурным империумом зарываются в сальные волосы на затылке, и сам Мирон будто приклеивается к корпусу Славки.       — Ну, ну, полегче, а то упаду же, — Карелину смешно, голос у него сиплый (поорал на своих концертиках) и радостный. — Я тоже рад тебя видеть.       Вокруг тишина пьяных тел, мерное бурчание воды в трубах, гудки просыпающегося города. Они стоят так, просто обнимаясь, минуты две. Долго же, ну.       Мирон прерывисто дышит, когда Славка все же решается что-то сказать:       — Видел запись концерта. Ты молодец.       Похвала может чуть суховата, но парень произносит это так чувственно, что не верить ему невозможно. И эти короткие слова явно лучше помпезных поздравлений, полученных в необъятных количествах за последний день.       — Я устал, может полежим? — взгляд у Карелина и правда затравленный.       Мирон согласно кивает, ведь понимает, что закидывать ноги на Славика, гладить его и лениво целовать, не давая заснуть — лучшая награда за покорение Олимпийского.