О звездах и чужих привычках

Темно-синее небо усыпано мерцающими светляками звезд, поразительно схожими с отблесками воспоминаний в тьме забвения. Дым одинокой сигареты струится, стремится к звездам и причудливыми силуэтами рождает образы. Серебристое сияние полной луны падает на лицо Куроно, подсвечивая белоснежные волосы и отражаясь в глубоких антрацитовых глазах. Маска опущена на подбородок, сигарета зажата по-женски изящными тонкими губами. Ее страхуют-придерживают тонкие длинные пальцы, покрытые мелкими царапинами. Работа без перчаток ему дается нелегко. Хари делает еще одну затяжку, выдыхает дымное облако и закрывает глаза, словно стремится в памяти закрепить увиденное. — Красивая ночь. Чисаки с ним согласен. Безоблачное небо поражает своей непорочностью, и даже вид промышленного города по ним не может испортить общей картины. Как не может ничто испортить безупречной своеобразной красоты Куроно. Стрелки часов уже пересекли границу «полночь». Эри, наверное, сейчас сладко спит… Даже несмотря на ткань маски, Чисаки чувствует едкий запах сигаретного дыма; в горле першит, а легкие пощипывает. Кай терпит. Отнимать у (больше чем) друга единственный способ относительно расслабиться будет слишком эгоистично, хотя порой так и хочется отобрать у него этот никотиновый яд и запретить к нему приближаться. — Как ты вообще можешь это вдыхать? — все же не сдерживается он. Куроно меланхолично вздыхает и крутит меж пальцев сигарету. Пепел осыпается на белоснежное пальто, а Хари и не думает его стряхнуть — даже не замечает, кажется. — Какая разница, что меня убивает? Хочется сказать, что разница есть. И эгоистично попросить умирать в одиночку, а не травить этим еще и Кая. Вот только… Как же странно больно такое слышать от Куроно — человека, раньше отличавшегося чувством юмора и оптимизмом. Именно его смех когда-то пробуждал в Чисаки тягу к жизни. А что сейчас? Уставшее выражение лица, темные тени под глазами. Якудза солнце поцелуями обделяет — Хари бледен словно альбинос, хоть им и не является. Порой он кажется невероятно хрупким, словно из пепла или снега сделан — стоит лишь тронуть, и от человека следа не останется. Лишь горсть горьких воспоминаний и сладкое послевкусие. Поэтому Чисаки не трогает. Некоторые вещи его квирк неспособен починить. Как не склеешь разбитое сердце, так и не вернешь к жизни сломанного ей же Куроно. — Если ты не бросишь курить, я тебя не поцелую, — пожимает Чисаки плечами. Куроно на него смотрит долго. Неуверенно руку протягивает, касается черной маски, оглаживает через нее губы, после щеку, скулы… Осторожно, нежно. А во взгляде застывшая горечь и та же тягучая задумчивость. — Ты ведь и так этого не сделаешь, не так ли? И в груди что-то болью отдается. Слова Хари иногда ранят словно осколки стекла. Ты не понимаешь, какая грань тебя задела, но кровь по пальцам скатывается и при падении на сотни капель киновари разбивается. Чисаки закусывает губу и думает, что, наверное, вести себя должен не так; что подобного рода шутки совершенно не в его духе. Но и Куроно не должен быть опутан таким мраком, который, кажется, горло ему сдавливает. Хари руку отдергивает резко, боязно. Чисаки бьет мелкая дрожь, а щека и скула горят, словно раскаленным железом прикоснулись — не ласковой израненной кистью. — Замерз? — удивляется Куроно. Кай кивает. Пусть считает, что замерз. Тот вновь вздыхает — какой уже раз за вечер? Затягивается еще раз, гораздо глубже, и очень хочется эту отвратительную сигарету из рук у него выбить, на пол швырнуть, растоптать. И сорвать маску, и правда его поцеловать. От мысли, что его губы могут пахнуть дымом, подташнивает. Чисаки даже отступает на пару шагов назад. Перед глазами расплывается, и голова кружится, но Куроно, кажется, даже ничего не замечает. Поглощенный собственными мыслями, он напоминает чудесную мраморную статую. Неживую, но поражающую красотой на радость публике ненасытной. — Знаешь, Чисаки… — неожиданно вновь заговаривает Куроно. — Иногда я спрашиваю себя — реальна ли моя жизнь? Реален ли весь этот мир? А способности… — он трогает свои стрелки волос. — А они реальны? В его вопросе — детская искренность и удивление, и Кай понимает, что подобных эмоций у него несколько месяцев уже не наблюдал. Осенние ночи дурманят подобно вину, видимо. Алкоголь пробуждает честность, осень — старые воспоминания (и фантомные боли, пожалуй). Куроно прекрасно понимает время и все его сотни значений, но, порой, путается в самых простых вещах. Нуждается в протянутой руке и тонет во тьме собственных суждений. Словно в теле прекрасного взрослого жив ребенок. И якудза, и квирки — все веселая игра, не более. Когда-то — не очень давно, если подумать — Куроно и правда таким был. — Разумеется, все реально. Но ты забываешь, что и квирки, и эсперы — гнойные раны на теле мира. Бубонная чума, и только мы можем излечить мир от нее. Все это — более чем реально, но в наших силах превратить это в сон. Куроно кивает, кивает, кивает, а взгляд по-прежнему пустой, словно мысленно кивает он совершенно другим словам. Непроизнесенным вслух. — И ты тоже реален, — почему-то добавляет Кай. Его эта ночь тоже с ума сводит, и хороводы звезд отвлекают внимание, пока луны поет свои гимны. Сигаретный дым их силуэтами взлетает и теряется. Чисаки, в последнее время, в собственных чувствах тоже теряется. Что сказать, что сделать? Куроно хочется обнять и к себе прижать, но взгляд цепляется за серый пепел на белоснежном плаще. Огонь желания становится слабее. — Я знал, что ты так ответишь, — посмеивается Куроно. Наперед все знает, разумеется. Растягивает себе секунды и заглядывает в будущее на минуты, хотя, по идее, не умеет этого делать. Недокуренная и даже непотушенная сигарета с балкона летит вниз словно комета. Искрами осыпается и теряется в тени, оставив от себя лишь яд в крови Хари, да дурной флер на его губах. Такова цена за спокойствие, да, Хроностазис? — И правда прохладно, — подмечает тот и поворачивается к панораме ночного города спиной. Не смотрит больше на небо и звезды; в глаза Чисаки смотрит, маску натягивает на лицо, прячется за ней. Покусанные губы прячет, легкую улыбку, себя, по сути, полностью прячет. И вновь маску сорвать хочется, вслед за сигаретой швырнуть с высоты в десятки метров. И все равно, что он лично однажды заставил Куроно надеть ее. — Я тебя точно не поцелую, если не бросишь курить, — зачем-то повторяет Чисаки. Взгляд Куроно серьезен. — Тогда у меня есть серьезная мотивация.