Голубая мечта

      Осень уже заметно сдавала права зиме. Было совсем холодно, кое-где лежала изморозь. Солнышко будто и старалось нагреть воздух, но у него уже не хватало сил. Везде ощущалось ледяное дыхание зимы. За ночь на небе собралось видимо-невидимо туч, а на утро из них посыпали легенькие снежинки. Они двигались будто танцуя и стлались ровным одеялом. Адольф поймал на ладонь несколько снежинок, они были чрезвычайно красивые, но мгновенно растаяли. На душе было радостно, так как вот он, в конце концов, первый снег, но все же это определенный признак того, что вот-вот начнутся морозы. Несмотря на то, что на улице стоял минус, Адольф испытывал такое непонятное счастье от недавно произошедших событий, на душе его было так тепло, а в голове звучало пение птиц, заглушая остальные звуки, и сердечко его билось часто-часто, как еще не билось никогда. Вдруг ему вспомнились строчки из того стихотворения о любви, смысл которого не далее как вчера был непонятен столь юному уму, но последующие события изменили его жизнь. "Я говорил: «Ты хочешь, хочешь? Могу я быть тобой любим? Ты счастье странное пророчишь Гортанным голосом своим."       Рядом с Адольфом стоял мужчина средних лет, в растянутом зеленом свитере (он принадлежал маме Адольфа и был бескорыстно подарен гостю) и клетчатых рейтузах. Высокие серые валенки завершали его облик. — Боюсь, мне придется покинуть вас, сэр, — с неподдельной грустью в голосе произнес мужчина. — Нет, вы не посмеете! После всего того, что между нами было… — на глазах Адольфа появились слезы. — Еще скажите, что я обязан на вас жениться. Где же ваша гордость, сэр? — на лице гостя промелькнуло презрение, но оно быстро сменилось пониманием, он нежно обнял своего собеседника. — Вы еще так юны, милый мой друг. Вас ждет удивительная жизнь, но что вас ожидает, если я соглашусь остаться? — Если вы будете так любезны… — глаза мальчишки просияли. — Я… я буду самым счастливым на свете! Я никогда ранее не испытывал те чувства, которые мне довелось испытать с вами, и я прошу вас, нет умоляю, останьтесь хотя бы до завтра! — Ну-ну. Вы же прекрасно понимаете, что это невозможно. И поверьте, я не больше вашего хочу уйти, но вы должны помнить кто я, и что может случиться, если я задержусь еще хоть на сколько-нибудь.       Мужчина оттянул шарф, чтобы поцеловать Адольфа. Немыслимо, на дворе еще не ударили морозы, а этого двадцатилетнего паренька уже заставили укутаться в два шерстяных свитера, норковый полушубок и плотный колючий шарф, старательно замотанный его матерью, и закрывающий половину лица от холодных ветров, существующих только в ее больном воображении. — Вы вернетесь? — с надеждой спросил парень.       Гость пристально посмотрел на его все еще детское бледное личико, на глаза, полные слез, и решил, что не стоит рушить надежды этого ребенка. — Конечно.       Но отчего-то парень ему не поверил. — И вы имеете наглость меня обманывать? Я уже взрослый, я все понимаю. — Зачем тогда спрашиваешь? – мужчина неожиданно перешел на «ты», что было неуважительно по отношению к Адольфу.       Парень удивленно захлопал глазами, а мужчина, взгромоздив на себя оружие, ушел. Видимо ему надоело церемониться. — Кисаме… — мальчик ясно понял, что больше никогда его не увидит. Он дал ему пищу и крышу над головой, он переспал с ним, в конце концов, а что получил взамен?       Возможно, этот странный синекожий мужчина ничего не испытывал к нему, да и с чего он вообще взял, что он должен что-то испытывать?       Адольф пригладил свои тонкие черные усы, припоминая вчерашний вечер. Примерно в восемь в дверь постучали, тогда Адольф подумал, что это, вероятно, Штирлиц, но, открыв дверь, увидел высокого синекожего мужчину в черном плаще в крапинку. Незваный гость попросил о ночлеге, и добродушный мальчик пригласил его отпотчевать вместе со своей семьей.       Через некоторое время они с Кисаме уже возлежали на парчовых подушках в его гостиной, потягивая терпкое сладкое вино, и вели светскую беседу. Точнее Адольф вел светскую беседу, а Кисаме притворялся, что ему интересно. И конечно, после обсуждения погоды, видов на урожай и международной политики они переключились на сексуальную тематику.       Тут мужчина, как бы невзначай, положил свою огромную синюю руку между ног Адольфа. Мальчик так перепугался, что несколько секунд не мог вымолвить ни слова. — Спокойствие, только спокойствие. Дело то житейское, — ласково начал мужчина. Дальнейшие события мальчик помнил смутно: теплые прикосновения, горячие поцелуи, и то, при воспоминании о чем юноша покраснел, — все смешалось в необремененной мозгами головке. Единственное, что запомнил Адольф – это было довольно приятно, а любовная история — лишь жанр кинематографа и литературы.