Patience

Мирон улыбается и тянется к смартфону сразу после концерта. Ещё не отдышавшийся, счастливый, преодолевший все свои страхи и сомнения, он пишет сбивчивое короткое сообщение Марку. У него самого заканчивается тур, и уже через неделю они встретятся на одной сцене, исполнят заветную совместку, в конце концов, посмотрят друг другу в глаза. В объективы не попадут шрамы Марка — три креста на ключице — и неровное, словно наспех вырезанное Markul, опоясывающее запястье Мирона. В объективы не попадут три шрама-креста на предплечье Вани.

***

Евстигнеев и сам не помнит, когда проявилась метка. Ему не было особенно больно, лёгкий дискомфорт ощущался только при соприкосновении одежды с обожжённым участком кожи. А спустя пару часов сие и вовсе улеглось, и до конца напряжённого дня Ваня даже не вспомнил о настигшем его счастье. Ха-ха. Он придирчиво рассматривал три креста, центральный из которых ещё немного кровоточил, и поджимал губы. Это Мирон, сомнений быть не может, да только...

***

Несколькими днями ранее он вбегает в гримёрку маленьким, но счастливым ураганчиком, и Евстигнееву вообще непривычно видеть Фёдорова таким. Но Охра не может не порадоваться за... друга? коллегу? родственную душу? — когда Мирон с гордостью и сияющими глазами показывает свою метку. Он торжествующе смотрит на Порчи, который твердил, что если она не проявилась лет до тридцати, то и надеяться не на что. Дарио лишь руки поднимает — "мне-то что". Ваня нервно сглатывает. Ему страшно, обидно и больно; всё это жгучим комком оседает в низу живота, превращает кровь в лаву и раздирает изнутри не кошками — огромными пантерами, — и Ване кажется невозможным, что Мирон и Дарио не видят, как по всем стенам сразу брызнула его, Евстигнеева, кровь. Но они правда не видят, подкалывают друг друга и смеются. Ваня закусывает губу и вымучивает улыбку, больше похожую на гримасу боли. — Поздравляю, — он тихо хрипит, всё ещё надеясь проснуться. — Спасибо! — глаза Мирона сияют так ярко, что, кажется, ещё немного, и Ваня ослепнет.

***

Постоянные переезды, концерты, бесконечные часы на студиях звукозаписи и бесчисленные кружки кофе по ночам, когда пальцы летают над клавиатурой, а на белый лист строчка за строчкой ложится новый хит? провал? — сложно назвать настоящим счастьем. Но Марк и Мирон преодолевают всё это вместе. Они переписываются почти без остановки перед концертами друг друга, постоянно делятся новыми идеями, капсят друг на друга или орут в трубку, если кто-то из них упрямится и не идёт спать. Отбирают друг у друга сигарету, чтобы другому досталось меньше яда; ловко выхватывают шоты в барах, чтобы напиться меньше; часто и мимолётно касаются друг друга на афтепати, а иногда даже переплетают длинные тонкие пальцы, нередко украшенные перстнями. В редкие дни отдыха они гуляют по Питеру вдалеке от "1703", по забытым самим временем улочкам, разговаривают обо всём или обо всём же молчат, и спутником им становится только дождь с крупными тяжёлыми каплями. Тогда Марк затаскивает Мирона под арку, где, конечно же, нет ни одного работающего фонаря, и долго, сладко целует, забираясь холодными пальцами под рубашку Фёдорова и хмурясь, потому что на дворе не июль, и надо бы теплее одеваться. Марк просыпается оттого, что Мирон обнимает его во сне так, что буквы на запястье аккуратно соприкасаются с крестообразными шрамами на ключице, и от контакта по всему телу разливается тепло.

***

У Вани в квартире давно не горят огни, но сам он не спит. Пепельница забита до отказа, равно как и мусорный бак, трещащий от количества в нём бутылок. Но разум Евстигнеева кристально чист, его не берёт ни водка, ни виски, ни безумные коктейли-разве-что-не-Молотова. Он понимает всё с такой предельной ясностью, что глаза режет, рёбра ломает, а сердце пора заменить на миниатюрную динамо-машину. Ему не повезло родиться среди тех, кому по злой иронии судьбы досталась метка, но не достался сам соулмейт, потому что в небесной канцелярии всё пошло по пизде, и обнаружился кто-то получше. Ваня готов принять это, потому что нет смысла влезать в жизнь того, кто никогда не будет твоим. Но покуда любишь — будешь рядом, подставляя плечо или даже руки, чтобы поймать падающую раненой птицей родственную душу. И Евстигнеев терпит. Терпит, когда угашенный в ноль Мирон колотит посуду в его, Ванином, доме, проклиная Марка на чём свет стоит. Терпит, когда тот же Фёдоров порывисто обнимает его и благодарит за многочисленные советы, обёрнутые, на самом деле, кусками ткани с Ваниного сердца. Терпит, когда Мирон и Марк дружно мандражируют в гримёрке перед выходом на сцену и напускает на себя максимально безразличный вид. Он утешает себя, что, может быть, родственными душами можно быть по-дружески, но всё внутреннее естество восстаёт против рационального, в общем-то, тезиса. Охра может забыться только на сцене, но ровно до тех пор, как Фёдоров приблизится или даже просто пройдёт мимо. И тогда Вавилон сгорает. *** Стоя среди развалин собственной души, под пепельно-серым небом, с которого сыпется зола, Ваня принимает единственно верное решение.