Мы - две противоположности, которые никогда не притянутся.

Жестокий мир. Жестокие правила. Выживут только сильнейшие. И это не про постапокалипсис в 3084 году или истории про различные антиутопные миры, как любят писать в книгах. Это то место, где дети взрослеют раньше положенного, где якобы должны спасать детей от жизни на улице, где им должен дароваться второй шанс на семью. Уже и так понятно, что это детдом. Кого-то просто пугают старшие, что отдадут туда за плохое поведение, но всё равно прощают им его, потому что любят, а кто-то даже не имеет возможности попрощаться с родителями, которых сбивает иномарка на пешеходе. Сильная ли я? Нет. Но есть один человек, под чьим покровительством я здесь и живу. Вы скажете, повезло, ну а я лишь рассмеюсь в ответ. Где это видано, чтобы тебя защищали просто так? Конечно же, у нас есть маленький договор. Он может ублажать все свои сексуальные потребности со мной, а я остаюсь целой и невредимой. Почему он предложил это именно мне? Наверное, потому что моя внешность, как для этого убогого места, красива и необычна. Да и, плюс ко всему, я не стерва и не сучка, по стопам за ним не хожу, лишний раз помощи не требую, только в редких случаях, и то, в последнее время все уже успели понять, что тронь меня, останешься без парочки зубов и, возможно, ребер. Хорошенькая подстилочка. Непривередливая и покорная. Но ведь идти против парня в раза три больше тебя, у которого на мушке стоит вся здешняя монархия, я не собиралась. Да и не признать, что он хорош в постели, тоже нельзя было. Конечно, поначалу было больно и физически, и морально, но позже он сказал лишь одно: — Расслабься и получай кайф. Секс — это удовольствие для двоих. Ещё тогда я не поняла его слов, не восприняла, просто выбросила из головы. Но парень и вправду умел доводить до исступления. И с каждой нашей совместной ночью он всё больше целовал и ласкал мое тело, а не как в первые разы, просто входил; просто, чтобы удовлетворить себя и кончить. Возможно, именно поэтому я сейчас стою перед заляпанным бог знает чем зеркалом, рассматривая тату в виде ножа, оплетенного розой с безумно острыми шипами, на сантиметр ниже правой ключицы. Красивая. Я провожу пальцами по ней, чувствуя тепло в солнечном сплетении. И когда я сумела влюбиться в него? В того, кто негласно контролирует это здание, того, чью татуировку носит каждая вторая девушка, того, кто твоим телом лишь пользуется, пускай и удовлетворяя тебя до такой степени, что ты во время оргазма во всё горло кричишь его имя; пускай и относя тебя спящую обратно в твою кровать, чтобы на утро воспитатели не задавали лишних вопросов, хотя им всё равно на происходящее. Скажут разойтись по комнатам, и на этом всё кончится. Но я понимала, что он не должен её увидеть, никто не должен, никогда. Моя кожа всегда была чистой, даже без шрамов, и она останется такой, пускай и с отметиной под ключицей, но лучше так, чем ходить с тату того, кто был чист, как и ты, до этого момента. Правда, на его теле было достаточно шрамов, но, как это обычно и бывает, они украшали его. Глубокие и не очень, ровные и самых различных форм, они выплетали узоры на коже, походя на кружево. Сейчас обед, значит, я смогу украсть, а точнее «одолжить» нож из столовой. Соседка по комнате обещала вернуться к вечеру, а вот вечером меня ждет встреча с тем парнем, которого я меньше всего хочу увидеть, но в тоже время прижаться и не отпускать. И второе чувство я должна уничтожить в себе, как и эту метку, чего бы мне это не стоило.

***

Я шипела от боли в узел скрученную мою футболку, которую я зажимала меж зубов. И резала, нанося не слишком глубокие, ровные порезы, в хаотичном порядке, стараясь как можно сильнее исказить рисунок на коже. Больно, до сумасшествия больно. Обрабатываю рану - лишний раз не помешает - и накладываю повязку. Теперь даже если он и придерется, увидит лишь кровавое пятно. Я глубоко вдыхаю и также выдыхаю, переводя сбившиеся дыхание. Болеть будет как минимум дня три, заживать до месяца, ну а там что-нибудь придумаю.

***

Как и всегда, я стояла около двери в его комнату в восемь вечера. Рана безумно болела, словно раскаленное железо прикладывали к коже и держали, держали, чтобы боль усиливалась, чтобы слышать этот тошнотворный звук шипящей кожи под разгоряченным металлом. Я скривилась от противных мыслей и сглотнула ком, ставший поперек горла. И на него есть множество причин. Кровоточащая рана на плече, тату и моя влюбленность к этому парню, да и то, что я стояла под дверью его обители, тоже подливало масла в огонь. Постучав, я зашла. Однажды я открыла дверь без стука, за что получила в коленно-локтевой позе в то самое место, о котором вы подумали. Я ничего такого не увидела, но он был зол ещё до моего прихода, а я лишь подкинула бревен в костер его агрессии, которую он и выместил на мне. А всё потому что я просто попала под горячую руку. Я просто закрыла за собой дверь на защелку и встала около неё. Я побаивалась его, и это неудивительно. Парень же стоял у окна и курил в открытую деревянную раму, из-за чего зимой было жутко холодно. На нем были лишь черные, слегка зауженные джинсы, а рельефная спина перекатывалась красивыми мышцами под кожей, при каждом подносе сигареты ко рту. Свет недавно воцарившейся на небе луны красиво освещал комнату мягким, белым светом. Плюс фонарь, который неярко светил из-за уже полусгоревшей лампочки и заляпанного стекла абажура. Луна клала на его тело тени мягко, делая и без того красивое тело ещё красивее. Нестранно, что спустя полтора года я всё же влюбилась в него. Но, можно сказать, я одна из немногих, что держались так долго, при том, что я общалась с ним больше других девушек. Он не любил шлюшек, которые готовы раздвинуть перед ним ноги, чтобы быть ближе к лучшему парню детского дома. Он любил видеть страх в глазах или слышать настоящие стоны, вырывающиеся не с языка, а из глубины души. Ему нравилось смущение, которое я испытывала и до сих пор, хотя, наверное, сейчас я буду испытывать его ещё больше. И во всем виноват этот чертов рисунок — рисунок, который может как испортить жизнь, так и улучшить. Кому как повезет. Парень докурил и выкинул окурок за окно, закрывая его. Ноябрь месяц на дворе, а он стоит с голым торсом и курит в открытое окно. В комнате стоит жуткий холод, от чего я ежусь и кутаюсь в свой большой свитер. Странно, что я раньше не заметила этого холода, но, видимо, мысли о парне передо мной сильнее. Он повернулся ко мне и осмотрел меня с ног до головы. Я довольно худенькая, так как со здешним питанием быть здесь даже полной — невозможно. Я невысокая, но имею полные метр шестьдесят пять, с длинными каштановыми волосами и карими глазами. Но, видимо, ему нравилось. Нравилось проводить по скуле рукой, вызывая мурашки, бегущие по позвоночнику, нравилось зарываться своей большой ладонью в мои волосы. Может я и мазохистка, но мне тоже нравилось. Нравилась его грубость, пускай и через боль, нравилась его власть надо мной, пускай он и покрывал мое тело синяками и гематомами, и мне нравилось засыпать на руках у него, когда он легонько обнимал меня, словно он мой друг, и пытается меня успокоить, убаюкать, после того, как я нажаловалась ему на свою подругу или парня. — Чего застыла? — властный, грубый, с легкой хрипотцой голос разбил на мелкие осколки тишину, воцарившуюся в комнате. Она не нагнетала и не давила: мы редко говорили, чисто иногда перекидывались парочками фраз, и то, ради формальности. Он опирался тазом о подоконник и смотрел на меня свысока. Явно он не в настроении. А когда он не в духе, то не жди нечего хорошего, особенно, если ты его подстилка. — Ничего, — тихо бубню я под нос, опустив голову. Я боюсь, мне реально очень страшно, от чего ноги словно утонули в старом линолеуме. Всё же выдохнув, я подошла к его кровати и села. Он жил сам в двухместной комнате, правда, кровати сдвинул, для удобства и создания ложа короля, коим и являлся. Вот теперь тишина давила на виски, звеня в ушах и будоража внутренности. — Раздевайся, — грубо бросил шатен, а я спиной чувствовала его надменный и до ужаса агрессивный взгляд. Он прожигал насквозь, от чего было очень неуютно. Хотя, об этом и речи быть не может. Но я удивилась его слову. Он редко говорил такое, зачастую делая все самостоятельно, либо же просто снимал штаны и, не церемонясь, входил в меня. Дрожащими руками сняла свитер и положила на край кровати. Я чувствовала его взгляд, от чего даже ладони вспотели. Немеющими от холода и страха пальцами, начала расстегивать пуговицы рубашки, которые всё никак не поддавались. Они то выскальзывали, то не давали возможности даже нормально ухватиться за них. В этот момент я проклинала себя за то, что надела её. Не знаю, сколько я возилась с рубашкой, но мне поддалось всего три пуговицы, которые открывали вид на выпирающие ключицы, кружево лифчика и самое отвратительное — повязку. Позади себя услышала усталый вздох и медленные, размеренные шаги, которые направлялись ко мне. Шатен встал передо мной и взглянул на моё лицо. Его взгляд плавно перемещался по всему лицу, особо задерживаясь на глазах. Я не могла долго смотреть на него, мне было неудобно, по меньшей мере, по большей — жуть, как страшно. Наверное, это чувство сравнимо лишь с те, что я испытывала во время нашей первой встречи и первого раза. А уж поверьте, его я никогда не забуду. Его тонкие пальцы берутся расстегивать за меня клетчатый клочок ткани, легко справляясь с задачей. Ведь он полностью контролирует свое тело. Его движения точные и уверенные. Его взгляд грубый и прожигающий. Полная противоположность мне. Когда рубашка спала с моих плеч, парень уставился на повязку. Сколько он смотрел, я не знаю, но длилось это достаточно долго. После он цокнул языком и поднял свои мутно-голубые глаза на меня. — Что это? — грубо спросил парень, сильно хватая за предплечье. Зашипела от боли, но не вырваться даже не попыталась — знала, что было бы хуже.  — Только не говори, что там метка? — в его глазах пылал огонь, он был серьезен. — Это рана, — соврала я и опустила взгляд. Я никогда ему не врала, да и не приходилось особо, поэтому он не знает, как я себя веду, когда вру, а именно — прячу глаза. Они всегда меня выдают. Мои страх, радость, боль, ложь. Секунду он подумал над моими словами, а потом отпустил уже покрасневшую руку и очертил пальцами контуры повязки. Ухмыльнулся и оттолкнул меня спиной на кровать. Поежилась от холода простыней. Его горячие пальцы легли на грудь и направились ниже, к пупку и к застежке на моих джинсах. Температура его рук и холод в комнате создали бешеный контраст, от чего мое тело покрылось испариной. Парень легко справился с джинсами, откинув их куда-то в сторону. Он уже не осматривал меня, и так зная моё тело лучше, чем я, как и я его. Но сегодня он не отрывал взгляда от моего лица, что сильно напрягало, прогоняя всё возбуждение. Но где-то в глубинах сознания я хотела его, хотела полностью, не только физически, не только по ночам. Всегда. Подхватил под бедра и перевернулся так, что теперь моя голова лежала на подушках, а он удобно был устроен между моих ног. Стеснение взяло верх, и я сжала их, но уже поздно, его бедра остановили мои коленки, предоставляя все ещё хороший обзор на меня. Палец касается комочка нервов, и я закусываю губу. Я уже знаю, что моё белье мокрое, и знаю, что ему это нравится. Нравится каждый раз видеть борьбу моего мозга с моим телом. Видеть, как тело готово растаять под ним, но как мозг стесняется его и боится. Ухмылка сияет на его губах, но она так ему идёт, что, кажется, я сейчас же кончу от неё. Умелая рука пробирается за спину и расстёгивает лифчик. Неужто его настроение резко изменилось, и он хочет сделать приятно не только себе, но и мне? Так бывало редко, но я чувствовала то, что, я думаю, никто не смог бы больше пробудить во мне. Его губы припали к груди и играли, возбуждая до предела, заставляя сдавленно стонать, прятать покрасневшее лицо в подушках и зарывать пальцы в его мягкие волосы, которые, казалось, были даже мягче, чем у меня. Но ему нравится то, как я тяну его за волосы, как стону, кусая губы, а он потом зализывает ранки, целуя. Пускай и редко, но до дрожи приятно. Да и вообще, что бы он ни делал, всё выходило совершенно. Возможно, это так и было, а возможно, мой мозг затуманивала чертова любовь. Он опускался всё ниже и уже целовал кожу около кромки трусиков. И знает же, что живот — одна из моих эрогенных зон. Выдохнула, выпуская наружу стон, запрокидывая голову назад. И несмотря на то, что температура в комнате не выше семи градусов, мне было жарко так, словно сейчас июль. Парень слегка отстранился, чтобы снять с себя джинсы и откинуть их к остальным вещам. Резко припал к шее, нещадно кусая её, оставляя отметины, чтобы всё здание смотрело на них и знало, что я его собственность. Хотя все уже и так знают, подстрекают в коридорах, шутят, а я молчу и не отвечаю им. Не говорю и ему, зная, что будет тем, чьи рты сказали что-то про меня. Но мне приятна его забота, хоть это и всего лишь пункт договора, как и то, что произойдет через пару минут. Парень лишил меня нижнего белья, лаская нежную плоть. Комкая в руках простынь, стонала, потому что не могла сдерживаться и потому что не хотела. Пальцы медленно вошли в меня, а я окончательно и бесповоротно потеряла рассудок. Тяжелый узел внизу, словно затуманил мозг, и требуя, чтобы его развязали, чтобы по телу разлилась приятная дрожь и я кричала от удовольствия. Шуршание слегка отрезвило, и я вижу перед собой полностью оголенного, идеального парня. В свете луны и жалкого фонаря он ещё прекраснее. Его шершавые губы слегка коснулись моих, и он вошел в меня. Я же, хватаясь за его сильные плечи, впилась ноготками в его кожу, зная, что тот любит боль. Закусила губу, чтобы не закричать от удовольствия, зная, насколько тонкие здешние стены, пускай все и в курсе, что мы спим вместе. Ещё чуть-чуть, и я готова разорваться на сотни частичек. Затуманенным сознанием понимаю, что голубоглазый тоже. Я уже не сдерживалась, перемешивая свои стоны с его гортанными. Раз. Два. Три. Мы кончили практически вместе, но я на пару секунд раньше. Дрожа, перевернулась на бок и слегка подтянула к себе одеяло, чтобы прикрыться. Он же спокойно откинулся на другую сторону, переводя дыхание. Сейчас минуту полежит и опять откроет окно, впуская ледяной воздух, чтобы покурить. — У тебя повязка отклеилась, — спокойно произнес парень, а мой желудок, кажется, сделал сальто. Нет, не может быть! Только не это, я же измотала половину пластырной ленты, чтобы приклеить ее намертво, как мне казалось. Одно успокаивало, раз он говорит спокойно, значит, ничего не увидел, или увидел, но рана всё закрыла, как и предполагалось. Легкие прикосновение пальцев к плечу - и я лежу уже ровно. На одном из локтей шатен приподнимается и смотрит на увечье. Смотрю в его лицо, в котором четко читается удивление и злость. Ярость, я бы даже сказала. — Я знал, что рано или поздно это произойдет, — рычит тот и отстраняется от меня. Подрываюсь и бегу к зеркалу. Вижу, что воспаление прошло, и сквозь многочисленные порезы видно очертания рисунка. Разобрать сложно, если увидеть её впервые, но она частичка его, которую он видит каждый день на лодыжке. — Одевайся и уходи! — со злостью говорит шатен и подходит к окну, резко открывая его. Кажется, ещё чуть-чуть, и рама бы вылетела к чертям. — Я не хотела… — с дрожью в голосе произношу я, дрожащими руками застегивая бюстгальтер. — Я тоже не хотел. Но ведь ты и так знаешь, что между нами чисто деловые отношения, — грубит парень, выкидывая слова, что больно бьются о сердце. Слезы собираются в уголках глаз, но я не намерена плакать при нем, разревусь за дверью, но не сейчас. Сейчас я должна быть сильной, всего пару минут, оденусь и уйду, возможно, навсегда из этой комнаты. Комнаты, которую мы практически каждую ночь делили на двоих, очень редко здесь были другие девушки, и у меня хватит пальцев, чтобы их пересчитать. — Я знаю, — мой голос предательски выдает мое состояние. — Собирайся и уходи. Навсегда. Я смогу найти другую, хотя, признаюсь, ты мне нравилась, но только в постели, — слегка успокоившись, сказал парень, делая затяжку. Я еле натягиваю джинсы и накидываю рубашку, которую даже и не думала застегивать. Хватаю свитер и собираюсь выйти, как меня догоняют его слова: — Но я обещаю тебе еще пять месяцев спокойствия, даже после моего совершеннолетия, -после этих слов я покидаю комнату. У него осталось два месяца, а у меня чуть меньше полугода, но я удивлена, что он знает про дату моего рождения. Но я должна похоронить, уничтожить эту гребаную любовь к нему. Он садист и останется им навсегда. Такие, как он, никогда не меняются. Да и со своим характером он добьется многого, а я, после того как покину это дыру, стану как все, если не хуже. Мы — две противоположности, которые никогда не притянутся.