Красный

Ночь была тихая. Редкие сверчки иногда разрушали угрюмую идиллию, ветер завывал за окном, напоминая о неумолимом приближении зимы, где-то за стеной храпел Яким. Доносящиеся с улицы тихие голоса других постояльцев, скрипы старого дома – все эти звуки сливались, словно в ручей, мешая Гоголю спать. Он ворочался в постели, которая обычно казалась удобной после столь долгого пребывания в Диканьке, но в этот вечер была словно полна огромных пауков, чьи лапки напоминали о таких неуместных, но втайне желанных прикосновениях, о которых он не хотел думать, но о которых он так мечтал. Его щеки горели, горели словно огнём обожженные, кожу болезненно покалывало. Простыни были колючими, как трава у моря, подушка, сколько бы он её ни переворачивал, казалась то слишком маленькой, то слишком большой. Он никак не мог сомкнуть глаза. Свет он не тушил, да и зачем? Все равно он был уверен, что не уснет. Предчувствие бессонницы пришло еще утром, когда встретился с Гуро за завтраком. Яков Петрович был, как всегда, безупречен. Рубашка выглажена и накрахмалена (наверное, он сам их гладит, подумал Гоголь, аккуратно выглаживая любые изъяны с ткани с упорством, присущим только ему), волосы уложены (не то что у меня, всегда «воронье гнездо на бестолковой башке», вспомнил Гоголь вечный упрек Якима), и глаза такие ясные, словно небо в солнечный день, хоть и цвета вороньего крыла. Гуро был полной противоположностью Гоголя, может быть поэтому юношу так тянуло к нему, словно Яков был мощным магнитом. А может он им и был, Николай ни в чём уже не был уверен. Перед тем, как он познакомился с Гуро, его жизнь была блеклой, но привычной. Он свыкся со своими вечными обмороками, с неприязненными взглядами, с шёпотками у него за спиной. А тут появился он, с его... модными пальто, с его пониманием, с его голосом, к которому Николай моментально привык, с его улыбкой, насмешливой и хитрой, с его тростью, и его манерой мягко поучать. Мужчина вдвое старше его раскрасил жизнь в красный. Как его пальто. Как маки, которые Гоголь стал замечать. Как огонь в печи. Кровь в его венах. Николай так и назвал стихи, которые он написал в бреду ночи о Гуро. "Красный". Конечно же, он их сжег. Сжег, не дождавшись пока чернила высохнут, сгорая от стыда как бумага в огне, моля Бога о пощаде, а Сатану об избавлении. Он так и уснул в ту ночь перед камином, пьяный от боли и дешёвого вина, сжав ночную сорочку пальцами, испачканными в чернилах. Он любил. Любил бесстыдно и глупо, как девчонка. Да лучше он бы и был девчонкой, быть может тогда Яков Петрович бы посмотрел на него иначе, чем как на сына. Может быть он бы разрешил к нему прикоснуться, до его волос, его кожи, которые всегда пахли свежестью. Быть может он бы разрешил ему раздеть его, дрожащими пальцами стянуть с него одежду, прильнуть сухими губами к его шее, вдохнуть его запах. - Вы меня слушаете, Николай? - Гоголь вздрогнул, мягкий, но настойчивый голос Гуро, достигая сознания, окрашивал серо-черные мысли в бордовый. Николай покраснел, мгновенно понимая, что он просидел последние десять, а то и более, минут, уставившись на Якова, рассматривая его черты лица, линии его скул и морщины вокруг глаз, которые не портили, а только украшали его. Он, верно, был прекрасен в молодости, если даже сейчас, в таком немолодом возрасте, столь красив, внезапно подумал Гоголь. Эта мысль и взгляд Гуро, в котором скрывалось столько слов, столько эмоций, что понять его было невозможно, были последней каплей для Николая. - Простите меня, пожалуйста, - пробормотал юноша, быстро вскакивая из-за стола. - Мне нужно пройтись... Гоголь, спотыкаясь, выбежал на дорогу и, не останавливаясь, бежал до озера, игнорируя боль в сердце, непривычному к таким нагрузкам. Он упал на колени у воды, зачерпывал воду руками, выплескивал ее себе в лицо, но ничего не тушило пожар на его щеках. Какой стыд. Какой позор. Что же Гуро о нем думает? Он же теперь посчитает его вышедшим из ума. Боже, если Гоголю самому от себя так противно, каково же Якову? Николай никогда не сдерживал слезы раньше, если его сердцу было угодно, то он плакал, но на сей раз он даже не мог заплакать. Сердце было полно ужаса и стыда. Пару недель назад он еще контролировал себя, и, даже если его взгляд задерживался на Якове Петровиче, то он всегда его вовремя отводил. Но следователь так глубоко проник в его голову, в его сны, и это стало невозможным. Огромные, черные глаза, словно два омута, следили за ним денно и нощно. Они затмевали целый мир, и Николаю было стыдно, что он испытывает столь неуместные чувства не к девушке, а к Гуро. Он вернулся в деревню только под вечер: целый день бродил по лесу и по полям, не в силах встретиться со следователем. И он был благодарен Богу, что встретился только с Якимом, который накормил "бестолкового барина", обогрел у камина, и проводил в комнату, в которой уютно горели свечи. По правде, может быть Николай и заснул бы, если бы лег спать как положено – в ночной сорочке, а не в грязной одежде, но раздеться ни сил, ни охоты не было. Терпения хватило только на то, чтобы стянуть сапоги. От мыслей скоро начала болеть голова, губы совсем высохли, да еще к этому его мучала жажда. После долгого обдумывания: встать или не встать, Гоголь все-таки решился встать, а заодно проверить, осталось ли у него в комнате хоть немного воды. Он опустил босые ступни на прохладный пол и медленно встал, стараясь, чтоб кровать не скрипела как бешеная и не разбудила Якима в каморке за стеной. Как оказалось, ни воды, ни самого ведра не обнаружилось, и Николай растерянно открыл окно, в поисках потерянного ведра. Его удивил свет из одного окна, чего он не ожидал увидеть в столь поздний час. Это было окно Якова Петровича. Гоголь знал, что мужчина поздно ложится спать, но чтобы настолько? Это не свойственно даже ему. В голове внезапно возник вопрос, спит ли Яков Петрович вообще когда-нибудь? Гоголь никогда не видел его спящим. Интересно, как выглядело его лицо в такой момент. Ноги сами пошли к двери, пальцы нащупали ручку и захватили свечи, чтобы осветить темный коридор. Гоголь бы и хотел вернуться, да тело не слушалось. Он только молча молился Богу, надеясь на то, что Гуро уснул и забыл потушить свет. Комната была в конце коридора. Тяжелая дверь с причудливой ручкой больше казалась проходом в иной мир, чем просто дверью в комнату следователя. Сердце билось как мотылек на ветру, Николай не знал, стучать ли, просто ли войти, да и вообще, что сказать Гуро: за каким лешим он пришёл? Он нервно сложил дрожащую руку в слабый кулак и стукнул костяшками по дереву. Кровь зашумела в ушах настолько громко, что он испугался, что он упадет в обморок прямо перед дверью Якова Петровича. Целая вечность промелькнула пред его глазами, прежде чем дверь открылась. Из комнаты повеяло теплом и уютом, чистотой, запахом заморского одеколона, а прямо перед ним, в сантиметрах от его тела, стоял Яков Петрович. Ворот его рубашки был расстёгнут, и взгляд Николая невольно скользнул вниз, на шею Гуро, которую следователь обычно никогда не показывал, скрывая за белыми воротниками. Странно было видеть его без пальто. Странно было видеть столько непокрытой кожи. Странно было видеть закатанные рукава и непривычно темный жилет, мелкий шрам на подбородке от бритья. У Гоголя почему-то подкосились ноги, а из руки выпал подсвечник. Николай проводил его взглядом и вздрогнул от грохота. Секунд десять он безмолвно смотрел на поломанный подсвечник, затем медленно присел на корточки, чтобы поднять его. Пока Гоголь нервно шарил по полу, пытаясь найти остатки сломанной детали, его глаза, сами по себе, уставились на высокие сапоги Гуро, а потом и вовсе начали скользить вверх по телу следователя, пока не встретились окончательно с глазами Гуро. Николай от неожиданности покачнулся, потеряв равновесие, и упал назад, ударяясь больно головой об пол. Обеспокоенное лицо следователя моментально появилось перед его взором, закрывая собой тусклый потолок. В темном взгляде Гуро плясали отблески свечи. Он не сказал ничего, но через мгновение теплые пальцы следователя нащупали холодную руку писателя и помогли подняться. Сильные руки обвились вокруг хрупкой талии, втянули в комнату, но даже когда дверь хлопнула, закрывшись, не отпустили. - Что же вы делаете со мной, Николай Васильевич, - тихо спросил Яков, крепко держа слабого юношу. - Смотрите на меня, как на видение, убегаете, потом приходите внезапно, молчите. Так нельзя, голубчик. Негуманно это. Гоголь тщетно пытался дышать, но казалось, что грудную клетку перетянуло тугим кнутом. И более того, казалось, что только Яков Петрович может снова подарить ему возможность дышать. - Яков Петрович... - голос не слушался его, предательски дрожа. Его трясло, и, если бы Яков Петрович только на мгновение его отпустил, он бы упал. Снова. Дрова в камине потрескивали, нарушая тишину. Голубые глаза писателя испуганно вглядывались в бездну черных глаз Якова Петровича, пытаясь найти ответы на все вопросы, которые мучали его с того момента, когда он впервые увидел знаменитого следователя. Что почувствовал этот человек, такой успешный, такой модный, такой спокойный, когда он впервые увидел неухоженного вороненка, который падал в обмороки по поводу и без. Что подумал, когда нашел его дома, пьяного и слабо соображающего, зачем взял на следствие, почему верил, почему был с ним так нежен, и так... жесток. Слезы сами собой потекли по горящим щекам, руки сжались в кулаки на груди у следователя, тело затрясло в истерике. - Николай Васильевич, - с ужасом прошептал Гуро, крепче прижимая к себе тонкое тело. – Никол… Никки, Коленька, вы что? Гоголь не понял, как оказался на постели, Гуро опирался на деревянную спинку кровати, а он просто рыдал у следователя на груди, портя слезами рубашку. - Тише, тише, ну, не плачьте, не надо, - увещевал его следователь, ласково гладя по волосам. От его голоса Гоголь еще больше разрыдался, всхлипывая извинения в шею Якова. Писатель был очень благодарен следователю, что тот не отпускал его, а прижимал его с каждой новой волной слез крепче. Объятия Якова Петровича немного успокоили Гоголя, и черный цвет в голове постепенно вытеснялся нежно-розовым, цветом заката, а может - рассвета. Тьма отступала, и он утих. Грудь, на которой он лежал, спокойно поднималась и опускалась, а сильные руки, которые неустанно могли фехтовать, лениво гладили по спине. Он не осмеливался посмотреть Гуро в глаза, поэтому тихо лежал, следя за пламенем в камине, за тем, как дрова утухали, превращались в угольки, а затем в пепел. Словно человеческая жизнь. Когда догорели свечи, в комнате стало совсем темно, только луна светила в окно, окрашивая все в потусторонние краски. Гоголь знал, что даже если бы сейчас пришли все ведьмы и русалки с болот, все бесы преисподней, он был бы защищен. Яков Петрович не допустил бы, чтобы с ним что-нибудь случилось, чтобы его кто-то тронул. Он бы всех победил, гордо держа спину, вонзил бы кинжалы в сердца мертвяков и вернулся бы к Николаю, прижал бы его к себе, и снова все было бы хорошо. - Никки... Мальчик мой... - голос Гуро был тих, но и этого хватило, чтобы передать все чувства, что тревожили душу следователя. - Простите меня... - Гоголь выдохнул, утыкаясь лбом в ключицу Гуро, вдыхая его одеколон и запах его кожи. Если нужно было бы описать Якова Петровича Гуро одним словом, Гоголь бы не задумываясь сказал «спокойствие». Следователь пах елью и пеплом, летней ночью, свежескошенной травой на лугу, морем, заморскими специями. От него веяло жаром, юношеской энергией, желанием жить. Он был так красив, так умен… Он не подозревал, что в скором времени, после первой же встречи с Гоголем, писатель поставил его на одну ступень с Богом. - За что же мне вас прощать, свет очей моих? - пальцы следователя нашли подбородок писателя и заставили посмотреть юношу ему в глаза. Лицо Гуро словно светилось в свете луны. Его глаза прожигали дырки в писателе, словно он рыл колодец взглядом. Пальцы, державшие подбородок, нервно дернулись, его лицо приблизилось к лицу Гоголя так близко, что он чувствовал теплое дыхание писателя у себя на щеке. - Это уж вы меня простите... – прошептал Гуро, прежде чем нежно прижаться губами к губам Гоголя. Время, кажется, остановилось. Темные и светлые силы отступили, словно мир дал им возможность побыть счастливыми, хоть и не долго, но хотя бы эту ночь. Гоголя обожгли губы следователя, словно он поцеловал свечу. Губы Якова оказались мягкими, как пух. Мягкими, как те цветы, которые Гоголь целовал в детстве. И от прикосновения этих губ он словно упал в бездну. Бездну, в которой все было красное-красное. Пылающее. Раскаленное до предела. Гоголь никогда прежде не бывал в этой бездне. Он любил Лизу, да. Но ее бездна была синего цвета. Более уравновешенная. Более понятная. Да и не бездна это была вовсе, а овраг. И не падал он в него, а уверенно спускался, опираясь на перила по краям. Но в этой бездне - в ней не было ни конца, ни края. Он просто падал, пока эти мягкие губы были прижаты к его. И красный стал куда более ярким, когда Гуро настойчиво потребовал продолжения поцелуя, когда помог Никки приподняться на слабых руках, и его длинные пальцы нашли смоляные пряди, запутываясь в них. Гуро целовал его, словно они целовались в первый и в последний раз. Он нетерпеливо углубил поцелуй, пробуя Николая на вкус, вдыхая рваное дыхание писателя, жадно кусая чужие губы, которые успели стать ему родными. Красный цвет в голове Гоголя расползся алым пятном по всему его телу, и остановился внизу живота, распаляя неистовое пламя желания. Николай жалобно застонал, безвольно толкнулся вперед, кусая губу. - Ш-ш, мальчик мой, - прошептал Яков Петрович, затыкая шумному парню рот горячим поцелуем. - Мы же не хотим всех разбудить. Писатель и хотел бы послушаться, но это было невозможно, когда одна рука Гуро покровительски легла на его ягодицу, а другая нашла горящий член, заставляя его охнуть. Гоголь закусил губу до крови, тяжело задышал в ворот рубашки следователя, чуть не плача от невозможности стонать. Он никогда прежде такого не чувствовал. В Церкви это считалось грехом, Яким вообще запрещал ему ночью руки под покрывалом держать. А тут Яков Петрович, такой положительный, такой правильный, заставлял его извиваться в блаженстве. Сладкий грех разливался по телу, и Гоголь даже и не пытался молчать. Он слишком долго молчал, слишком долго не знал этих чувств. Он рвано стонал, хриплым шепотом моля следователя о чём-то, даже не совсем понимая, о чем. - Господи... Боже, Я-Яков Пет-Петрович, - Николай забился в новой истерике, но на сей раз его накрыло не черной волной грусти, а красной волной страсти. Он кончил с глухим стоном и с именем следователя на устах. Тяжелые белые капли потекли по длинным пальцам Гуро, попадая на черную ткань костюма писателя, словно жидкое серебро Содома и Гоморры. Он отвернулся от Бога, от Сатаны, и отдался следователю, полностью, безвозмездно и безвозвратно. Гоголь никогда не чувствовал себя более свободным. Он обмяк на груди Гуро, тяжело дыша. - Что... что это было? – спросил он, когда немного пришел в себя, все еще не веря в то, что он лежал в объятьях Якова Петровича, что он только что согрешил, и что он ни о чем не жалел. Он поднял глаза, взглянул на Гуро. Всегда безупречно уложенные волосы немного растрепались, губы влажно блестели, а глаза неотрывно смотрели в глаза писателя. - Мой дорогой мальчик, это было самое простое рукоблудство, - мужчина ухмыльнулся, легонько хлопая юношу по ягодице. - Если даже это вызвало у вас такую реакцию, то что же будет, когда я вас научу остальному... Гоголь сглотнул, кусая припухшие губы. - Остальному, - осторожно спросил он, пытаясь понять, сон ли это, или явь. - Да, Никки. Остальному, - Гуро усмехнулся, поднимая измаранную спермой руку, и задумчиво рассматривая пальцы. - Или вы думали, что на этом я вас отпущу? Николай покраснел и отвернулся, снова ложась головой на грудь следователю. Он даже и не заметил, как начал засыпать. Но кошмары даже и не намечались. Он был в сладкой, темно-бордовой неге, и ему не хотелось, чтобы это чувство когда-то кончалось. Тут его осенила внезапная догадка. - Яков Петрович, а как же вы? Следователь нежно улыбнулся, убирая пряди черных волос со лба писателя. - Не волнуйтесь обо мне, Николенька. Спите лучше. Вам сон нужен. После этих слов Николай погрузился в прекрасный, глубокий сон, которого у него не было со времен детства. *** Гоголь проснулся на заре, с петухами, чего с ним не случалось никогда. Он все еще был в объятьях Гуро, что приятно радовало, и, судя по спокойному дыханию следователя, тот еще спал. Двигаться не хотелось, но любопытство взяло верх. Писатель осторожно поднял голову и посмотрел на Якова. Лицо следователя было совершенно спокойно, морщинки у глаз разгладились, губы, обычно надменно поджатые, были приоткрыты, и Гоголь невольно вспомнил вкус этих самых губ, такой сладкий и грешный, словно мед, который запретили трогать старшие. Николай нежно улыбнулся и посмотрел из окна на розовую зарю. Почему-то ему казалось, что, даже если все не будет хорошо, вкус красного он не забудет никогда.