Орехи и ацтеки

Зелцин плетёт свою нить, ожидая Изэль. Изэль — её стоит ждать. Изэль несёт корзинку с орехами. Она плавно садится от Зелцин ровно слева, и ставит корзинку на колени. Хорошо. Им хорошо. Мазатл сокрушённо глядит на дырку в одежде. Ичтака смиренно стоит рядом, и ждёт применения мер. Воспитательных. Но Мазатл… Мазатл знает. Он молча несёт драную куртку к Зелцин. Зелцин обладает укоризной карих глаз, и это лучше всяких слов воспитает Ичтаку. Ичтака понуро идёт. Ему будет и новая куртка, и ласковое слово, но больше никогда — никогда — он не посмеет эту куртку порвать. Он так думает. Когда Мазатл приводит Ичтаку, Изэль уже нет. Изэль — она уже ушла следить за похлёбкой. Зелцин не глядит — и это хуже всего. Укоризна была бы милосердней. Ичтаку садится рядом и берёт орех. Мазатл уходит к Сакнайт, сияя выполненным отцовским долгом. Дань супружеству была отдана не ранее чем прошлой ночью, но Мазатл хочет ещё. Изэль смотрит в окошко. Изэль — знает, но уста её сомкнуты брошью сверкающего камня. Не буквально. Ичтаку ест орех за орехом, пока Зелцин творит целую вещь из испорченной. Ичтаку знаком с расценкой на нитку, и уши его красны. Зелцин молчит и шьёт. Тихо. Даже похлёбка у Изэль бурлит как-то благочестиво. Однако громче не сыскать набата, чем сердце Мазатла. Сакнайт в его власти, и явно не против. Она отпустила Тенок погулять, и даже дала ей сладких орехов. Тенок не знает, что люди делают ночью. Тенок мала. Зато она знает, что Ичтака больше не порвёт свою куртку — он так говорил. Восемь или девять раз, и не вспомнить теперь точно. И рвал. Но больше — не порвёт. Он скажет об этом, когда Зелцин сделает узел и вернёт ему зашитую вещь. На острове нету блаженней людей, чем Зелцин, Изэль, Ичтаку, Мазатл, Сакнайт и Тенок. На острове вообще больше нет людей. Только рваная куртка да орехи как знак реальности происходящего. Орехи кончаются. Дырки на куртке — пожалуй, нет. И пока жива стойкая вера в себя через куртку и орехи — Зелцин будет прясти свою нить, а Изэль не даст похлёбке остыть.