Pitiful Destiny

Юнги не требуется много времени, чтобы осознать, что сегодня просто не его день. И вообще, блять, сегодня дерьмо, а не день. Сегодня вторник, это во-первых, что совершенно неприемлемо. Вторник. Из-за кого, блять, сегодня вторник? Точно не из-за Мин Юнги, который гордится своим умением принимать правильные решения и продумывать наперед, он-то ни в коем случае не позволил бы сегодняшнему дню стать вторником. Даже оскорбительно, серьезно, что такой день вообще существует. Во-вторых, кофеварка Юнги сломалась. Его кофеварка. Она сломалась. Еще никогда в жизни парень не страдал так, как сейчас. Чтобы не усложнять ситуацию в эти трудные времена, Юнги винит во всем ублюдка, сделавшего сегодняшний день гребаным вторником. (Плевать, что скорее всего Юнги сам виноват в этом. Заткнулись все.) В-третьих, Юнги опаздывает. В этом определенно виноват кофе, но Юнги не уверен, то ли из-за того, что он без кофе не настолько быстр, то ли из-за того, что пытался в течение нескольких минут починить кофеварку, чуть ли не рыдая над ней метафорическими слезами. До него доходит, только когда он все же оказывается в своей машине и просто пропускает светофор, а следом за ним затем еще один, и, блять, у Юнги просто нет сил на все это. Только не сегодня, когда, в-четвертых, должно состояться проклятое служебное совещание. То самое ужасное вторничное совещание в девять часов утра, совершенно отвратительное, с мерзкими людьми, запирающими дверь спустя пять гребаных минут после начала и отказывающимися открыть ее, даже если все чертово здание охватит пожар. Также это то самое собрание в девять утра, на которое Юнги должен принести все, над чем так усердно трудился, то собрание, которое он действительно, реально не может пропустить, если лелеет хоть какую-то надежду к концу года превратиться в сотрудника поважнее младшего специалиста по продажам. (Он правда надеется, между прочим. Ну или хотя бы надеялся. Пошел ты на хуй, мистер Вторник.) Так что когда он наконец-то добирается до здания в девять часов две минуты в это отвратительное вторничное утро, Юнги просто хочет выпить кофе и настолько сильно закопаться в собрании и работе, чтобы не вспоминать даже о своем собственном имени до тех пор, пока не вернется домой. Он же не многое просит, верно? Это вполне реализуемо. Когда Юнги поднимается по лестнице вместо того, чтобы ехать на лифте как нормальный человек, он думает, что жизнь должна отплатить ему чем-то за его страдания и просто позволить выполнять свои обязанности. Юнги проверяет время на часах. 9:04. Он сможет, он точно успеет попасть в зал совещаний в следующие шестьдесят секунд, чтобы потом скинуть с плеча дурацкую тяжеленную сумку и попросить ассистента Сокджина приготовить ему кофе, а в последующие восемь часов эмоционально проснуться и попытаться преодолеть писательский блок. Завтра будет среда, середина недели, так что все станет лучше. Юнги похож на идиота, когда бежит по коридорам здания, но какая разница, потому что завтра все будет лучше. По крайней мере, хуже уже быть не может. Юнги заворачивает за угол, пробегает мимо поста охраны. Он уже видит дверь в зал совещаний, все еще открытую, и он так близко, так близко, что может практически почувствовать… — Мин Юнги. — Но конечно же сегодня, именно сегодня, охрана решает остановить его. — Прости, Намджун-а, — бросает Юнги, идя спиной вперед и изо всех сил пытаясь своим видом передать срочность своего положения. Ему нужен кофе, черт бы всех побрал. — Я сильно опаздываю, не могу… — Юнги-хён, это не может ждать. — Подождет, Намджун… — Мин Юнги, у меня ордер на ваш арест. Юнги замирает на секунду — слова пытаются безуспешно осесть в его мозгу. Рука парня в сантиметре от дверной ручки, но уже поздно, дверь захлопывается и запирается на замок. Блять. — Намджун-а, если ты арестуешь меня, — начинает он, смотря вниз и отчаянно пытаясь придумать хоть одну причину не совершать сейчас самоубийство, — можно мне будет выпить чашечку кофе? Юнги не был в полицейском участке с тех пор, как… достаточно давно, чтобы гордиться этим, серьезно, учитывая, что ни у одного младшего аналитика по продажам не было уважительной причины для попадания в полицейский участок за всю историю младшего анализа продаж. Мало что изменилось. Это все то же огромное уродливое здание, воняющее наркотиками, чистящими средствами и отчаянием, включая его собственное. Тупой бесполезный Намджун. В чем польза от дружбы с охранником, если он даже не может обеспечить тебе кофе, когда арестовывает ни за что? Юнги наверняка убил кого-то в своей прошлой жизни, раз заслужил такое. Но это не объясняет, почему он здесь, сейчас, сегодня, в этой жизни сидит в комнате ожидания после допроса. Кража баллончика с краской и еды. Юнги что, выглядит на семнадцать лет? Какой взрослый человек с машиной, работой, квартирой и тупым бесполезным охранником в качестве друга будет воровать баллончики с краской и фастфуд стоимостью сто пятьдесят тысяч вон? А затем разрисовывать стену? Они говорят, что Юнги лишь подозреваемый. Если у него окажется алиби, то это внесет значительный вклад в дело. Особенно если учитывать гребаные отпечатки пальцев на баллончиках, которые тупой придурок оставил в переулке, что определенно сужает круг подозреваемых до него и… И этого парня. Или скорее, этого мальчишки в соседнем помещении, стоящего спиной к прозрачному стеклу комнаты ожидания. Мальчишки, которого он никогда раньше не видел, но Юнги почему-то на сто двадцать процентов уверен, что смотрит на своего предназначенного. Смотрит, как того арестовывают, потому что мудак обокрал магазин, изрисовал стены и испортил день Юнги. После того, как первый шок исчезает, первая мысль, появляющаяся в голове Юнги, это ах ты маленький пизденыш. И ведь это правда, мальчишка лишь маленький пизденыш, гребаный подросток, и внезапно становится ясно, почему он изрисовал стену. Он все еще тупой подросток, творящий тупое подростковое дерьмо. И ладно, Юнги по большей части не может винить его за это… может, лишь за размер суммы, потому что сто пятьдесят тысяч вон? Серьезно? Но это не отменяет тот факт, что Юнги а) привязан высшими силами к подростку, словно какой-то маньяк, одобренный вселенной, б) получил в качестве предназначенного этого пизденыша, умудрившегося каким-то образом испортить день, который и так был самым худшим в жизни Юнги, в) почему-то не может сильно разозлиться на глупого подростка, г) действительно бесится. Его предназначенный. Черт. Почему именно сегодня утром? Юнги просил этого? Нет. Нет, он не просил. Он просто прекрасно жил, будучи младшим аналитиком продаж и предполагая, что у кофе точно такие же отпечатки пальцев, как у него. Юнги взрослый, занятой, ответственный, очень раздражительный и в целом не заинтересованный во встрече со своим предполагаемым идеальным партнером по жизни. Он не просто так не пользовался одним из тех сопливых сервисов по поиску предназначенных по отпечаткам пальца, Юнги это не нужно. Не это, ни сейчас, ни потом, никогда, уж спасибо. Но сегодня определенно не его день, так что дело не в его желаниях. А в том, что Юнги находится сейчас здесь и наблюдает, как его нелепого предназначенного арестовывают, даже несмотря на то, что тот лишь ребенок, сделавший глупый выбор. По-видимому, Юнги слишком глубоко задумывается, потому что даже не замечает, как открывается дверь, входит женщина в полицейской форме и что-то делает, пока та не говорит: — Похоже, с вами это случилось впервые. — Что? — спрашивает Юнги, звуча не так грубо, как хотелось бы. У сотрудницы участка терпеливое и слегка печальное выражение лица. Юнги хмурится на ее очевидную жалость, но сдерживает себя. — У вас одинаковые отпечатки пальцев. Жаль, что вы встретились при таких обстоятельствах, но такое тут часто случается. — Он не признался, верно? — спрашивает Юнги, пытаясь сменить тему разговора и утолить свое любопытство. Все это скатывается куда-то в сопли, а он не просил этого, черт побери. Офицер качает головой. — Такая жалость. Если он признается, то наверняка получит меньший срок. Да блять, это же было просто воровство, а не захват заложников. — Не думал, что нарушение настолько серьезное, — говорит Юнги, переводя взгляд на затылок подростка. — Их несколько, — объясняет женщина. — Воровство, незаконное проникновение на чужую территорию, вандализм. И все это после полуночи. В его деле это далеко не первое нарушение, но будет первым как у совершеннолетнего. — Юнги и не предполагал, что его предназначенный полноценный взрослый. Число девятнадцать немного, совсем немного успокаивает, пока до Юнги внезапно не доходит смысл сказанного. — Если он признается прямо сейчас, то, возможно, получит лишь один месяц заключения и штраф. Черт бы побрал этого подростка, который посмел, посмел появиться именно сегодня. Посмел иметь эту кучу глупых нарушений, за которые Юнги почему-то не может заставить себя винить его. Посмел иметь некую забытую богами связь, в которую Юнги до этого момента отказывался верить (хотя он реально верит в нее сейчас, вопреки своему недовольству). Черт бы побрал этого глупого гребаного предназначенного, посмевшего заставить Юнги волноваться о себе, своем благополучии. Посмевшего заставить Юнги захотеть покончить со всем этим как можно быстрее и безболезненнее. Посмевшего заставить Юнги задуматься над чем-то таким же тупым, как и сам мальчишка. — А если признаюсь я? Офицер говорит что-то, но Юнги не слышит, потому что маленький пизденыш-предназначенный осмелился встать и развернуться к нему лицом. Юнги перестает сомневаться. К тому времени, как он покидает участок, часы переваливают далеко за обед. Парень в самом деле может считать себя счастливчиком, потому что владелица магазина оказывается адекватным человеком. Юнги просто приходится оплатить баллончики, еду, краску для закрашивания граффити и пообещать «быть осторожнее в будущем». (Юнги кажется, что женщина уловила его чувство ответственности за буйного предназначенного и позволила им уйти из жалости, романтизма или еще какой-то хрени. Это было мерзко, но Юнги уже давным-давно научился не смотреть дареной свободе в снисходительную улыбку.) К тому времени, как Юнги освобождают, время уже давно за полдень, но мальчишка все еще находится тут. Стоит в приемной, прислонившись к стене. И Юнги действительно не готов к этому. Может, потому, что только что провел шесть часов в полицейском участке, или потому, что на долю секунды опоздал на безумно важное собрание, или потому, что в целом переживает худший день в своей жизни. Какой бы ни была причина, он просто-напросто не готов к тому, что этот день станет еще более странным, длинным или сложным. Между прочим, Юнги все еще не выпил свой кофе. До сих пор, после всего этого времени. Невероятно. Но мальчишка прямо тут, вполне реальный и готовый столкнуться с Юнги (или скорее сбить его с неизбежностью приближающегося поезда) вне зависимости от готовности самого Юнги. Юнги раздумывает над вариантами действий. Он может… просто стоять здесь до тех пор, пока подросток что-нибудь из себя не выдавит. Тот ждет Юнги, так что ему точно есть что сказать, верно? Но, боже, разве Юнги хочет что-то услышать от мальчишки? Что-то, хоть что-то от этого глупого ребенка? И опять же, Юнги может просто уйти и притвориться, что не видел своего предназначенного, что сегодня ничего не произошло. Он может просто продолжить жить своей жизнью. Он должен просто продолжить жить своей жизнью. Он должен просто продолжить жить своей жизнью, но этот ребенок ждал его, и так уж и быть, они предназначенные, а это подразумевает за собой нечто, что Юнги не понимает и недолюбливает, но определенно не может игнорировать. Он чувствует, что ему нужно сделать, где-то на задворках сознания, возможно, в груди или, что наиболее вероятно, в своих дурацких кончиках пальцев, которые Юнги планирует отрезать, как только вернется домой, если вообще доберется до своей квартиры. Сегодня не его день. Юнги осознает, что не только не имеет особого выбора, но и то, что каждый выбранный им вариант в любом случае окажется проигрышным. Так что ему просто легче сделать то, что обеспечит наибольший контроль, чтобы Юнги мог хотя бы попытаться переправить происходящее в не-ужасное-направление. Юнги быстро подходит к подростку, хватает его за руку и бросает: — Пойдем. Да, окей, возможно, ему не стоит вести себя настолько грубо. Но, так или иначе, этот ребенок идиот (его идиот, как же это отвратительно), поэтому какая разница? Подросток пытается вырваться, сопротивляется Юнги, пока не поднимает взгляд на его лицо. Последний прям чувствует, как тело юноши расслабляется и замирает. Но взгляд остается враждебным, что, в принципе, ожидаемо, учитывая, что мальчишка представляет собой просто клубок гормонального ангста. — О. Ты… — начинает подросток. — Мин Юнги, парень, который спас тебе задницу. А теперь пойдем. Юноша напрягается, отказываясь двигаться. — Хорошо. Нам нужно кое-что обсудить… — Замолчи, — говорит Юнги, берясь пальцами за переносицу. — Просто хватит. Я провел шесть часов в этом чертовом участке. У меня нет сил сейчас с тобой разговаривать. Двигай ногами. Мальчишка хмурится, но позволяет Юнги отвести себя на парковку. — Куда мы идем? — спрашивает подросток, но по большей части никак ему не препятствует. Бог реально существует и впервые в жизни даже не смеется над существованием Юнги. — Кофе, — еле выдавливает из себя Юнги, а затем достает телефон, чтобы вызвать такси. Когда у человека гипотермия, все его функции отключаются, чтобы тело могло сосредоточиться лишь на самых необходимых процессах — циркуляции крови, дыхании и работе нейронов. Юнги точно так же даже не собирается говорить, объяснять или думать о чем-либо в следующие несколько минут, потому что у него ломка и все внимание посвящено наиболее важным составляющим процесса выживания. Когда его метафорические конечности снова обретают чувствительность, а разум возобновляет работу в достаточной степени для осознания ситуации, это происходит потому, что он, наконец-то, получает в свои руки чашку кофе. Просто божественное ощущение. — Да что с тобой не так? — спрашивает подросток с явным отвращением в голосе. Когда Юнги открывает глаза (он видимо закрыл их в экстазе? Юнги правда, правда, правда нуждался в кофе), то видит на столике перед собой две чашки кофе и еще эти типичные дурацкие кофешоповские круассаны на бумажных тарелках. И ругающегося недовольного подростка. Прекрасно. — Что? — спрашивает Юнги, но ему кажется глупым разговаривать, когда вместо этого он может пить кофе, поэтому Юнги больше ничего не добавляет и возвращается к единственному любимому действию в жизни. — Выглядишь так, словно кончаешь в штаны. Из-за кофе, — говорит подросток, морщась в очевидном отвращении. Что в какой-то мере забавно, потому что у них одинаковые отпечатки пальцев, а по статистике девяносто шесть процентов парочек с одинаковыми отпечатками пальцев хотя бы раз в жизни занимаются друг с другом сексом. Юнги хватает энергии, чтобы оценить иронию ситуации. Ха. — Мне очень нужен был кофе, мелкий, — произносит Юнги, с каждым глотком чувствуя себя все более живым и уверенным. Настоящая магия. — Не называй меня так, — фыркает подросток и опускает взгляд на свой кофе. Который на самом деле «какао», Юнги замечает только сейчас. У него хватило мозгов не заказывать наглому ребенку кофеин. Даже на пороге смерти от обезвоживания Мин Юнги не теряет свою гениальность. — Ладно, тогда скажи мне свое имя, и мы сможем поговорить как взрослые. Подросток заметно напрягается, словно Юнги угрожает ему. — Чонгук, — тихо бормочет мальчишка в стол. И это у него хватило наглости спрашивать, что не так с Юнги. Чонгук. Мальчик на самом деле симпатичный. Юнги до этого не приглядывался, но подросток определенно милый в мальчишечьем стиле. Возможно, он был бы еще милее, если бы не сверлил Юнги мрачным взглядом, не шипел и не создавал трудностей. Юнги расправляется с одной кружкой кофе и принимается за другую, размышляя о том, как любит ход своих мыслей и собственную предусмотрительность. Даже еще не придя полностью в себя, он знал, что нужно купить две кружки кофе. Юнги просто дельфин посреди недалеких медуз. (Ну или еще кто-то.) (Дайте ему секунду, кофеин еще не заработал в полную мощь.) (И вообще заткнитесь. Не сомневайтесь в гениальности Юнги.) Юнги не особо обращает внимание на маленькие круассаны, которые купил к кофе, но это за него делает Чонгук. На самом деле, Чонгук кажется более заинтересованным в еде, чем в какао, хотя и пытается очень явно и безуспешно вести себя безразлично. Мальчишка откусывает кусочки, только когда Юнги поднимает чашку кофе к губам и делает вид, что прикрывает глаза. Ага, как же. Однако Юнги рад, что Чонгук ест, как бы странно это ни звучало, потому что мальчишка выглядит очень маленьким. Точнее, не то чтобы маленьким. Он определенно выше Юнги и жилистый, но кажется слегка… болезненным. Бледная кожа, впалые глаза, странно худое тело. Словно внутри тела юноши идет война между тощим, едва ли не хрупким телосложением и подтянутым телом с мышцами. На первый взгляд Чонгук кажется чертовски привлекательным, но на второй… — Дядь, может, прекратишь на меня пялиться? — спрашивает Чонгук со слегка порозовевшими щеками и делает крошечный глоточек какао, теребя пальцами бумажную обертку от круассана. — Да господи, мне всего двадцать два, Чонгук-а. Зови меня хёном. — Закончил свое любовное воссоединение с кофе? — спрашивает Чонгук уже не так резко. Юнги вдруг замечает, как устало тот выглядит. Боже, а он случайно не выглядел так весь этот день, не замеченный Юнги? По крайней мере, не настолько же плохо? Нет, невозможно, потому что подросток выглядит так, словно израсходовал всю свою энергию и нуждается в отдыхе, чтобы снова забаррикадироваться за внутренними стенами. И это на самом деле не особо удивительно. Адреналин не длится вечно, и если бы Юнги чувствовал себя так же, как Чонгук выглядит, он бы рухнул замертво прямо здесь и сейчас. — Ладно, отлично. Ты хотел со мной о чем-то поговорить? — спрашивает Юнги, потому что действительно хочет, чтобы знакомство с этим мальчишкой к чему-то привело. Он не уверен, к чему… блять, он даже не знает, с чего им нужно начать, вся эта ситуация до чертиков странная, но он не может это игнорировать. Возможно, он просто не хочет это игнорировать. Хотя, маленькая часть Юнги хочет. Частично парень жалеет, что ввязался во все это, и просто хочет подняться, уйти, забыть обо всем и вернуться к своей жизни, своей нормальной жизни, наполненной тем, что он понимает, даже если ему не нравится. Мальчишка просто малолетний идиот, испортивший Юнги весь день, и парню остается лишь забыть о произошедшем и уйти. Но большая часть Юнги, к сожалению, понимает, что происходит нечто важное, нечто уникальное. Нечто, что он должен попытаться сделать правильно (что бы ни значил этот дурацкий поэтический душевный бред) ради себя и ради Чонгука. Все это странно и неудобно, Юнги чувствует себя неловко, но мальчишка его предназначенный, а возможно и кто-то более важный, поэтому нахуй, Юнги просто смирится. Выпив кофе, Юнги переводит дыхание, готовясь обсудить их будущее с Чонгуком. — Мы… Я не думаю… — пытается пролепетать что-то его предназначенный, прежде чем ему, наконец-то, удается. — Я хочу забыть обо всем, что сегодня произошло. Вот ж черт. — Что? — Я не знаю, зачем ты взял вину на себя в участке. Это не твоя забота, — быстро и грубо выстреливает словами Чонгук. — Мы никто друг другу, и я думаю, будет лучше, если так все и останется. Голос Юнги звучит низко и горько, когда он отвечает оборзевшему щенку, разрушившему его день: — Я спас твой зад, и вместо благодарности ты говоришь, что не хочешь иметь со мной ничего общего? Чонгук закусывает губу, избегая зрительного контакта. Этот сопляк даже не может признаться в том, что не прав. — Я не просил тебя спасать мой зад. Я ничего от тебя не просил. Ничего от тебя не хотел. Так что, пожалуйста, просто… — Просто что? — Просто свали из моей жизни. — Этот охуевший… — Я не готов, понятно? Я не просил тебя появляться, и прости, что заставил это сделать. Я не специально, и я просто не готов. С покрасневшим лицом и быстрой тихой речью, не отводящий взгляд от собственных рук, Чонгук выглядит даже еще моложе и… Оу. Оборзевший щенок такое бы не сказал, верно? Юнги делает глубокий вздох. Считает до десяти. Отпивает свой кофе. Чонгук не готов. — Не готов к чему? Я ничего от тебя не требую, Чонгук-а, — говорит Юнги так медленно и спокойно, как только может. Не особо выходит, но он старается. — Не знаю. К чему угодно. Я просто хочу домой. Это… отстой. Полный отстой, но значительно меньше раздражает, чем свали из моей жизни. Это больше похоже на мысли Юнги. Чонгук просто глупый подросток, творящий (и говорящий) глупые подростковые вещи. Он просто ребенок, который хочет домой. Юнги не может его за это винить. Даже не пытается. Он затыкает часть себя, которая вопит сейчас же… сделать что? Взять за руку этого незнакомца (его предназначенного) и все исправить? Словно посредственная жизнь Юнги каким-то образом поможет этому провинившемуся мальчишке? Ну и плевать. Он просто поступит так, как изначально собирался: забудет о произошедшем и займется своими делами. — Ладно, — говорит Юнги, хватая мусор со стола и поднимаясь на ноги. — Извини, что расстроил. Я подброшу тебя домой. И вот так все должно закончиться. Это должно стать финалом невероятно глупой истории о Мин Юнги и Юнги-Ни-Разу-Не-Спросил-Его-Фамилию Чонгуке, предназначенных-неудачниках и постоянных жертвах собственного тупизма. Но сегодня далеко не день Мин Юнги, так что, конечно же, блять, это не финал. Чонгук выглядит страшно уставшим, когда вылезает из такси и ждет, пока Юнги расплатится. Когда Юнги снимает блокировку со своей машины на парковке офиса, подросток не говорит ни слова. Просто забирается внутрь, садится и ждет, словно говоря этим Юнги, что все закончилось, не желая расходовать последнюю частичку оставшейся энергии. Что вполне нормально. И понятно. Если это их последняя встреча, нет никакого смысла заводить пустые разговоры. Юнги едет так же молча, но более осознанно. Достаточно осознанно, чтобы заметить, когда Чонгук засыпает. Это не занимает много времени. И тоже вполне можно понять, потому что у мальчишки была длинная ночь, а за ним длинный день, и сейчас у него набитый живот, к тому же Юнги отказался заказать ему кофеин. Подросток сидит рядом со своим предназначенным, ему больше не за что воевать, поэтому если бы у него и оставались внутри какие-либо стены, все они рухнули вниз вместе с опустившимися веками. Юнги лишь уменьшает звук навигатора и продолжает вести машину. Он не удивляется, когда устройство приводит их в худшую часть города. Чонгук похож на подростка с непростой жизнью, все его рваные джинсы, старая толстовка и напряженный взгляд. На счету мальчишки куча мелких нарушений, он проглотил те круассаны так, словно не ел вечность, и пытался скрыть это, а во время кражи утащил еду. Юнги догадался, что подросток вовсе не богат. Но он все равно поражается, когда видит, насколько эта часть города ужасна. Вопреки ожиданиям, вокруг не дешевые жилые дома, а заводы и фабрики с символами различных банд на стенах и чрезмерным количеством огороженных полицейской лентой участков. Можете назвать Юнги богатым снобом, но у него от такого вида непроизвольные мурашки по спине. А затем он видит кое-что и сразу догадывается. Смешавшись с множеством других надписей на стене старого здания через дорогу от продуктового магазина, ярко-красным цветом выделяется Boy Meets What, и Юнги абсолютно уверен, что эти слова принадлежат Чонгуку. Boy Meets What. Что, черт возьми, это должно значить? Юнги сворачивает на следующей дороге и проезжает чуть дальше. Навигатор издает сигнал, оповещающий о прибытии на место назначения, но он такой тихий, что Чонгук не просыпается, чтобы осознать, что они прибыли, остановившись перед старым железнодорожным вокзалом. Чонгук все еще спит после просьбы подвезти его к старому железнодорожному вокзалу, он выглядит болезненным, голодным, и он оставил баллончики с краской и своими отпечатками рядом со стеной, на которой написал Boy Meets What. Юнги кажется, что он точно понимает, что все это значит. Когда они добираются до квартиры Юнги, Чонгук не просыпается. Несколько минут Юнги просто неотрывно смотрит на мальчишку, но тот все еще не просыпается. И даже спустя еще несколько минут, во время которых Юнги выговаривает себя за то, что пялился (он думал, ясно, как разбудить подростка), Чонгук все еще, до сих пор не просыпается. На деле Юнги успевает быстро выскочить из машины в вечерний воздух и громко выругаться из-за удара о дверную раму (что происходит вовсе не из-за волнения, а потому что он… высокий?), чтобы Чонгук, наконец, проснулся. Глаза подростка раскрываются, от волнения становятся еще больше, когда тот быстро, панически спрашивает: — Что происходит? Где я? — Все в порядке, Чонгук-а. Мы приехали ко мне, — говорит Юнги, стараясь, чтобы голос звучал как можно более низко, медленно и успокаивающе. Чонгук отшатывается. Слова подростка звучат больше испуганно, чем раздраженно или угрожающе, и что-то глубоко в груди Юнги болезненно сжимается. — Ты должен был отвезти меня домой. — У тебя нет дома. Чонгук… он вздрагивает сначала, затем стискивает зубы и слегка дергается, будто бы слова физически жалят его. Когда подросток заговаривает снова, его голос звучит практически смиренно, в отличие от смысла слов. — Я же говорил тебе, я не считаю, что мы чем-то друг другу обязаны. Боль в груди Юнги вспыхивает еще больше. — Это было до того, как я обнаружил, что тебе некуда идти, — говорит он и на миг задумывается, не сесть ли обратно в машину рядом с Чонгуком, но отбрасывает эту мысль. — Я собираюсь приготовить тебе ужин, а затем ты сможешь поспать на моем диване. — Я не хочу… — пищит Чонгук. — Мне плевать, что ты хочешь, — тут же перебивает его Юнги, но Чонгук выглядит так, словно его застрелили, поэтому Юнги кривится, вздыхает и отступает. — То есть… я понимаю, это не то, что ты хочешь. Но все же лучше, чем спать на улице. — Я не собирался спать на улице. — Это также лучше, чем оказаться за решеткой. — Чонгук замирает, избегая зрительного контакта. — Ты же этого пытался добиться, да? Оказаться за решеткой, чтобы у тебя была еда и крыша над головой, потому что теперь ты взрослый и должен сам о себе заботиться? Долгое время Чонгук молчит, хотя скорее воображение Юнги старается придать происходящему драматический оборот. — Ты не понимаешь. — Мне все равно. Мне не нужно понимать, чтобы пригласить тебя к себе. Так ты идешь или мне придется нести тебе еду сюда, в машину? Когда Чонгук безмолвно закусывает губу, Юнги думает, что зашел слишком далеко, но спустя пару обрывистых вздохов мальчишка открывает дверь и выбирается наружу. Справедливости ради, Юнги даже не имел представления, что вернется сегодня не один. Его квартира не настолько грязная. Просто немного в беспорядке. Маленьком. Маленьком беспорядке. — Прости за беспорядок, — все равно выскальзывает изо рта. Чонгук ничего не говорит, пока Юнги обходит свою внезапно слишком маленькую квартиру, убирая тарелки и кружки от кофе, журналы, отбрасывая одеяла и… чем бы эти серые подушки ни являлись (бесполезный подарок на новоселье от Сокджина) обратно на диван. — Располагайся, — тихо мямлит он, ощущая чужеродность и неестественность слов во рту. — У меня обычно не бывает гостей. — Все в порядке. — Пойду готовить ужин. — Хорошо. После такого воистину глубокого и трогательного обмена словами Юнги не следит за Чонгуком. Ему нечего прятать от незнакомца (своего предназначенного), а все самое ценное обладает достаточно крупными размерами и находится в запертой студии, поэтому Юнги просто начинает готовить рис и открывает холодильник в поисках чего-нибудь презентабельнее объедков еды на вынос. Он толком ничего не находит, но вот кимчи выглядит достаточно свежим, поэтому Чонгук не оказывается свидетелем опустошения контейнера в мусорку. Вполне неплохо. Юнги мотается туда-сюда, ожидая, когда приготовится рис. Набирает стакан воды. Протирает стол. Прожигает взглядом определенно-нарочно-сломавшуюся кофеварку. Конечно же, Чонгук решает зайти на кухню именно в этот момент, когда Юнги сверлит взглядом устройство, но подросток не выглядит обеспокоенным. Просто любопытным. — Что не так? — Моя кофеварка сломалась, — просто отвечает Юнги, потирая шею сзади. Боже, его кухня всегда была такой тесной? Квартира рассчитана на одного жильца, но, господи, он же практически наступает мальчишке на пальцы. — Я могу посмотреть? — тихо спрашивает Чонгук с нечитаемым взглядом. — Ты хочешь попробовать починить мою кофеварку? — Да. Конечно, если ты не против. Юнги недоверчиво качает головой. — Да ради Бога. Все равно не работает, хуже не сделаешь. Рисоварка пикает, и Юнги принимается раскладывать тарелки, отчаянно пытаясь вспомнить последний раз, когда он ужинал в каком-то приятном месте с притащившим его туда Намджуном. С тех пор прошли месяцы, а Юнги тогда не особо обращал внимание на расстановку тарелок, скорее на их содержимое, но, черт, он пытается изо всех сил. Как только Юнги ставит тарелки на старый столик, стоящий в углу, и поворачивается за палочками, он слышит знакомую трель, щелчок и жужжание. Чонгук переводит на него испуганный взгляд (опять? до сих пор?), когда Юнги замирает и едва слышно выдыхает: — Ты только что починил мою кофеварку? — Кажется, да. Почему ты так на меня смотришь? Внезапно во всей этой идее с предназначенными оказывается больше смысла. Ужин проходит тихо. Возможно, даже несколько неловко. Чонгук ест быстро и не поднимает взгляд, словно боится, что еду могут в любое время отобрать. Юнги смотрит на подростка так, будто тот может исчезнуть. Первым тишину разрывает Чонгук, с набитым ртом неясно указывая в сторону двери в другой стороне комнаты. — Что там? — Там моя студия, — без колебаний отвечает Юнги, потому что это последние мгновения с предназначенным, что ему терять? Может, мальчишка чему-то научится. Пусть увидит, что упустит из взрослой жизни Юнги. Что однажды возможно будет иметь, если когда-либо передумает. — Что за студия? — Глаза Чонгука огромные, когда он, наконец, отрывает взгляд от тарелки. На самом деле, они больше похожи на глаза оленя, застигнутого врасплох светом фар. — Я пишу музыку. В основном, хип-хоп. — Я думал, что ты работаешь в том огромном офисном здании. — Это называется дневная работа, Чонгук-а. Как ты думаешь, из-за чего еще я пью так много кофе? Только он помогает работать по ночам. — Тогда зачем ты этим занимаешься? Не будет ли слишком банально, поучительно и еще куча слов, не принимаемых подростками, если Юнги, глядя в глаза Чонгуку, ответит про страсть? — Это то, что я люблю. Моя работа оплачивает счета, но занимаюсь я музыкой. — Ты недостаточно хорош? Юнги чуть не протыкает себя своими палочками. — Что? Чонгук снова утыкается взглядом в свою тарелку, поэтому Юнги не может увидеть выражение его лица. — Ты не сделал это своей профессией. Твоя музыка ужасна? Чонгуку определенно не стоит знать, как много прошло времени с тех пор, как Юнги создавал песню, которой был бы доволен и гордился, которая бы стоила публикации. — Она нормальная, — говорит он, хотя знает, что его музыка гораздо круче, чем «нормальная», когда он на пике. — В последнее время у меня особо не было времени ей заниматься. Надеялся получить повышение, чтобы получать те же деньги, выполняя меньше работы, и заниматься другими делами. Когда Чонгук просто кивает, продолжая смотреть на свою еду, Юнги бросает не думая: — Ты знаешь, что взрослые тоже могут быть влюблены в свое дело, верно? Взросление не означает, что ты перестаешь быть человеком. Чонгук прожевывает последний кусочек и сглатывает, прежде чем ответить: — Наверно. Но не думаю, что это одно и то же. Мальчишка сидит здесь, страдающий от недоедания, грязный и уставший, в его глазах пламя и борьба, а за ними гораздо большее, то, о чем Юнги хотел бы узнать. Юнги внезапно чувствует себя старым, отдаленным, словно не был ребенком очень долгое время. — Возможно, нет, — гудит он, — но это точно так же все, что у нас есть. Сейчас не слишком поздно, но сегодня был долгий день, и Чонгук все еще выглядит измученным, поэтому Юнги догадывается, что нужно заканчивать, прежде чем не стало куда хуже. (Не хуже, нет. Просто… более.) Он гостеприимно предлагает подростку принять душ, и Чонгук мгновение выглядит так, словно его пощадило самое злобное на свете божество. Юнги не спрашивает, когда мальчишка в последний раз мылся. Просто предлагает одежду, от которой Чонгук отказывается (что не так уж и плохо, потому что та скорее всего маловата для подростка, это было бы неловко для обоих), и наблюдает, как тот торопливо скрывается в ванной. Юнги даже с большой натяжкой нельзя назвать новичком в музыке. Она всегда существовала рядом с ним, а он постоянно пытался показать ее миру. Начиная с матери, певшей ему колыбели еще до его рождения, и детских песенок, заканчивая классикой, которую он учился играть на пианино и часто слушал в средней школе, и резким, грязным хип-хопом, который он слышал и выплевывал в переулках старшей школы, Юнги всегда был связан с музыкой. Всегда. Он слышал тысячи певцов за эти годы, начиная поп-айдолами и членами хора, заканчивая незнакомцами, еле слышно напевающими что-то на улице. Но, проклятье, он никогда раньше не слышал голос как у Все-Еще-Жду-Эту-Фамилию Чонгука, доносящийся из душа и слышимый через стены ванной. Тупой блядский предназначенный, весь из себя миленький, чинящий кофеварку, обладающий самым красивым певческим голосом и не желающий иметь ничего общего с Юнги. Тупой, тупой, тупой. Чем больше времени они проводят вместе, тем более уязвленным Юнги себя чувствует. Но Чонгук вел себя так, словно не мылся неделями, а сейчас он в душе и чувствует себя достаточно хорошо, чтобы тихонько петь, поэтому, возможно, этого достаточно, верно? Возможно, это стоит того, потому что подросток в этом отчаянно нуждался. Юнги не до конца убежден, но взрослый тут он (и когда это вообще произошло?), поэтому он перестает задаваться вопросами, приникает ближе к стене ванной и просто слушает. Мальчишка поет какую-то незнакомую Юнги песню на английском, приятную и слегка грустную. Она слишком тихая, Юнги даже не может расслышать ее за шумом воды, но все равно красивая и пленительная. В какой-то момент все, о чем он может думать, его квартира, этот грязный город и мир, исчезают, переставая иметь значение. Шум воды обрывается, и так же быстро заканчивается пение. Земля возобновляет движение, и Юнги выпрямляется, чувствуя себя немного другим, и принимается рыться в шкафу в поисках лишних одеял. И это правильное решение. Чонгук выглядит лучше после душа, но все еще кажется немного болезненным, уставшим и несчастным. — Отдохни немного, — говорит Юнги, когда подросток нервно садится на диван со старым потрепанным одеялом на коленях. — Разберемся со всем утром. Если тебе что-то понадобится, не стесняйся, можешь постучаться ко мне, хорошо? Чонгук кивает и выглядит так, словно вырубится прямо здесь и сейчас, не обращая внимания на его слова, поэтому Юнги тихо повторяет: — Мы разберемся со всем утром. Спокойной ночи. И исчезает в своей комнате. Целых два часа Юнги пялится в блокнот, периодически записывая что-то или вычеркивая, прежде чем завершить этот день. День, который ненавидит его, день, который слишком долго его мучил. Юнги верит своим словам о том, что сможет разобраться со всем утром, и позволяет себе уснуть. Утром Чонгука нет. Юнги должен был догадаться. Должен был догадаться, что это произойдет. Должен был, он же умный и определенно точно не должен расстраиваться. Он не расстроен! Он не расстроен, потому что мальчишка сразу же ясно дал понять о своих намерениях. Чонгук не хотел оставаться. Он не хотел ничего, лишь чтобы его оставили в покое. А с Юнги все в порядке, он понимает, он взрослый. От этого боль не уменьшается. Он просто… он все равно бы не знал, что делать с Чонгуком. Юнги не одинок. У него нет дефицита в сексе. Он почувствовал связь, когда впервые увидел лицо Чонгука, но это не было любовью с первого взгляда. Он просто… хотел позаботиться о мальчишке. Чонгуку некуда и не к кому идти, а у Юнги имеется дом, он может стать тем самым человеком, вообще всем, в чем подросток нуждается. Ну или хотя бы притворяться этим человеком какое-то время, достаточное, чтобы Чонгук смог собрать себя обратно по кусочкам и что-то слепить. Чертов мальчишка его предназначенный, и даже если это не особо много значит, они оказались вместе, и в мире не существует причины, по которой они не могли бы попробовать использовать эту связь какое-то время. Но ничто из этого не имеет значения, это лишь слабое утешение, и Юнги должен просто плюнуть на все, потому что Чонгук ушел, не оставив за собой даже гребаную записку на холодильнике. Или на стойке, столе, тумбочке, любом другом месте. Юнги переворачивает вверх дном всю квартиру в поисках несуществующей бумажки, оставляя шкафчики распахнутыми и даже заходя в студию, которая была заперта всю ночь, потому что без записки ему кажется, что Чонгука вообще не было в его жизни. Юнги обессилено падает в кресло в студии, дрожащий и тяжело дышащий, и оглядывает бессмысленный хаос вокруг. Все тексты, которые никак не получаются, всю аппаратуру, которая ни к чему не привела, на все обертки, тарелки и одежду, разбросанные вокруг во время бесчисленных долгих ночей, потраченных зазря. Ладно. Плевать. Все нормально. С Юнги все нормально. Он просто вернется к тому, чем занимался. Продолжит работать днями и ночами, будет работать, работать, работать, пока чего-нибудь не добьется или пока не перестанет что-либо чувствовать. Ему нужно просто продолжать пробиваться, идти, даже если это ни к чему не приведет. Юнги хватает ручку и какой-то лист бумаги, валяющийся на полу комнаты, и выходит. Юнги приходит на работу на пять минут раньше, с кружкой кофе в одной руке и телефоном в другой. Он настолько взбудоражен, что не чувствует под собой ног, а губы растянуты в тонкой ухмылке. — Хён! Ты пришел. Все в порядке? — приветствует его Намджун, глядя нерешительно и странно. Юнги кивает. Поднимает свой телефон, заполненный фотографиями страниц бумаги, чуть склоняет набок голову. Намджун смотрит непонимающе и делает шаг вперед, щурясь на экран. — Что ты… хён, это песня? — Это та самая песня, которая сделает мне карьеру, — отвечает Юнги, а в это время песня снова и снова прокручивается в его голове, задыхающаяся, необузданная и пульсирующая. Намджун в ответ просто пялится на него, словно Юнги сошел с ума. — Тебя арестовали до или после того, как ты написал текст? — Господи, он не понимает. Он просто не понимает, прямо как Чонгук говорил, сидя в машине Юнги. Что-то в голове Юнги замирает, и его улыбка слегка меркнет, но Намджун по-видимому не замечает. У него слишком неловкий вид, чтобы замечать что-то столь маленькое и бессмысленное. Юнги просто отпивает кофе, хлопает Намджуна по плечу и продолжает идти по коридору, чувствуя себя живым, готовым и почти полноценным. Он не делает многого. Может, из-за того, что слишком радуется новой песне (которую ему еще нужно записать дома, черт, ему едва хватило времени наскрябать текст перед подготовкой к новому бесполезному дню его жизни), или, может, причина в том, что он пропустил вчера свой шанс на повышение (которое бы дало ему больше времени на сочинение музыки вместо проживания бесполезного дня жизни), поэтому теперь Юнги нечего терять. Так или иначе, он садится за свой стол, пряча телефон на коленях и вчитывается в лирику снова… По крайней мере, я могу улыбаться, когда вижу тебя. …и снова… Я знаю лишь, как любить тебя. …и снова. [К тебе пришли.] Когда Намджун отправляет ему эти три слова, Юнги уже два часа торчит за столом. Он рад размять конечности и прогуляться до охранного поста. Приятно оказаться на ногах, пройтись куда-то. На пару секунд он представляет себе, что уже уходит, идет домой заниматься тем, что действительно имеет значение. Юнги так занят фантазиями о квартире и будущем звучании лирики после добавления ее в трек, что не задумывается остановиться и поинтересоваться, кто к нему пришел. Он не готов к тому, что увидит. И снова Возможно-Сегодня-Он-Узнает-Его-Фамилию Чонгук застает его врасплох, даже не стараясь. Первым говорит Намджун, звуча отдаленно и неважно, когда Юнги встречается взглядом с Чонгуком (все еще испуганным, но выглядящим чуть более отдохнувшим). — Хён, этот пацан просто пришел и без конца спрашивает о тебе. Я не знаю, что с ним делать. — Его зовут Чонгук, — говорит Юнги, чувствуя странное желание защитить подростка, а еще радость. — Хён, — вместе с Юнги произносит Чонгук и продолжает, словно не в силах сдержать слова: — Прости, хён. Наверно, я должен был дождаться, пока ты придешь домой… — Все нормально, Чонгук-а. — Нет, не нормально, — возражает Намджун, но Юнги отмахивается от него, а Чонгук, кажется, вообще не обращает на Намджуна внимание. Чонгук выпрямляется. Делает глубокий вдох. И говорит: — Я еще не готов быть взрослым. — Знаю, — отвечает Юнги, и его губы против воли растягиваются в небольшой улыбке. Это глупо, он сам глупый, но он просто счастлив снова видеть Чонгука. Он просто хочет знать, к чему это может привести. — Я ушел посреди ночи, потому что испугался. Я правда не готов к отношениям с тобой. — Хорошо. — Но мне просто… мне нужна крыша над головой. — Ладно. — Я не буду твоим парнем, просто соседом. — Понимаю. — Я буду тихим, и я буду убираться. А еще я могу научиться готовить, если хочешь, и я буду ходить за продуктами… — продолжает на одном дыхании говорить Чонгук и вот так звучит очень похоже на взрослого, по мнению Юнги, но он не озвучивает свою мысль. — Чонгук-а, — тихо перебивает он подростка, прежде чем тот успевает потерять сознание от волнения. — Я… д-да? — Ты можешь оставаться у меня так долго, как только захочешь. У меня только одно условие. — Какое? — Ты должен будешь кое-что для меня спеть. Юнги уходит. Намджун вдогонку кричит ему, что Сокджин взбесится, что Юнги и так в рисковом положении со вчерашнего дня, что его уволят, но Юнги все равно уходит. Он напевает мелодию строчку за строчкой, позволяя Чонгуку прочувствовать ноты, ритм и тон. Чонгук повторяет за ним, читая лирику с телефона Юнги. — Я в порядке, даже если не могу получить тебя, — поет он немного нестабильным, но все же красивым голосом. — Жалкая судьба, укажи пальцем на меня.