Напоследок

      Трэвис терпеть не может прощаний (и прощений, уж извините за каламбур). Они всегда либо слишком эмоциональные, либо отдаются неприятным ощущением в районе грудной клетки (зависит от степени близости, если уж быть абсолютно честным, только вот Флитвуд скорее умрёт, чем признается себе в этом). Но он ничего не может поделать с их необходимостью: он прощается с ней. Сегодня Она уезжает.       Совершенно не похожая на ту девушку, которая приехала к нему две недели назад. Затянутая пучиной отчаяния (кого-то это напоминает, да, Флитвуд?) и кардинально изменившаяся.       И когда он говорит «кардинально» — это вовсе не фигура речи.       Кардинально — это значит, что она подстриглась («ты знаешь какого-нибудь крутого парикмахера, или только к барберам заглядываешь?»)и покрасилась («длина изумительная, но цвет теперь — вообще ни о чём, поможешь?»), превратив свою копну каштановых кудряшек в короткие, чуть выше плеч, прямые волосы пепельно-серого оттенка.       Кардинально — это значит, что она сменила стиль одежды, начав носить вещи, которые никогда бы не надела раньше. В её гардеробе появились мантии («я позаимствую? всё моё — в твоей стиралке») и кожанки преимущественно чёрного цвета («мне в этой косухе только байка не хватает, ну правда»).       Кардинально — это значит, что она хоть и играет на гитаре, хранившийся у Флитвуда, русские песни, перевода которых он не знает, но они звучат немного депрессивно-угнетающе, если не сказать больше. Трэвису вообще иногда кажется, что русская культура — это какой-то клуб вовсе не анонимных самоубийц, учитывая, как оно всё звучит и выглядит (как Она вообще умудрялась сохранять солнечный характер настолько долго?).       Иногда ему кажется, что даже тембр голоса у нее другой, отличный от того, с которым она приехала.       На секунду.       На мгновение.       Органик думает, что ему за это попадёт от «Axi».       И тут же успокаивается, видя, как девушка с усмешкой надевает козырьком назад его кепку. Все-таки что-то в ней остается от той милой и нежной девочки. Озорство. Хоть оно и приобрело более « взрослый» характер, став увереннее и даже в каком-то смысле наглее.       Ладно. Плевать на Мирона.       Трэвис потирает друг о друга ледяные ладони, стоя на кухне, спиной к окну. Вот и все. Заканчивается его влияние. Больше не перед кем будет проявлять свой эгоизм.       В очередной раз.       Одиночество пораждает равнодушие.       — Все твои вещи я повесила обратно, — упругий голос, эхом раздающийся в голове. — Они стиранные. Своё все собрала. Выйду через… час.       — Мою кепку возьми, — пережевывая жвачку тянет Трэвис. Девушка, кажется даже не удивлена. И отговаривать его не принимается. Даже из вежливости. Хотя. Какая тут к черту вежливость? В этом доме такого понятия не существовало. Этот дом жил по своим правилам. — Эту, что на тебе, оставь. А другую забери.       Она кивает и уходит из кухни. Какая-то почти жизнь зомби. Минимум взаимодействия. С той лишь разницей, что они чувствуют друг друга слишком сильно, чтобы быть чужими, но вместе с этим и слишком сильно равнодушны для сближения.       Теперь — оба.       Флитвуд задумчиво щурится, уставившись в крохотное пятнышко на стене. Вдалеке занимались огни. Совесть разбивала лагерь. Впрочем, все это ненадолго. Пусть говорит, что хочет.       И все-таки.       Интересно, как он отреагирует. Когда они общались в последний раз, Мирон вскользь обмолвился, что приглашает Трэвиса на концерт в «Олимпийском». Что же он скажет теперь? Весьма интересно.       Спустя час, увидев, что девушка начала одеваться, Трэвис молча обувается и берет её чемоданчик. С её губ уже готов был сорваться удивленный вопрос, ведь изначально, это не планировалось, но в итоге она лишь кивает. В последний раз окинув взглядом квартиру, которая, что ни говори, стала ей родной и забудется явно не скоро, девушка выходит следом за Флитвудом, запирает дверь и, уже на улице догнав мужчину, кладет ключи в карман его куртки.       — Так значит, он не прилетит. А ведь хотел, — привычно-ленивым тоном, растягивая звуки, интересуется Флитвуд, уже положив вещи в багажник своей машины и садясь на водительское сиденье. Девушка, уже сидящая рядом, набирает чей-то номер. Хотя, почему «чей-то»?       Флитвуд выруливает на дорогу.       — У него же послезавтра «Ледовый». Встретит в аэропорту уже, — да, её английский стал свободнее за это время. Впечатляет. Трубку, судя по всему, взяли. — Миро? А, Вань, приветик. Слушай, Мирон рядом? Да, передай ему, пожалуйста. Миро, утро доброе. Да, я еду в аэропорт. Наверное, ночью приеду. Ага. Да не все нормально. Ганик? — девушка выразительно смотрит на своего «водителя». Мужчина пожимает плечами, шумно вздохнув. Ему никогда не нравилось это её «Ганик», зато безумно заедало, когда он называл его полным именем. Это её «Трэвис» будило в нем человека. — Да, он тут. Он за рулём, не могу. Я тебе ещё кину номер и время рейса. Без проблем. Слушай, ты, это, я тебе давно сказать хотела, не удивляйся, когда меня увидишь. Я немного сменила стиль. Узнаешь. Все, давай. Да, да. Обязательно.       Она выдыхает и обхватывает голову руками. Трэвис на секунду отводит взгляд от дороги, но этого хватает, чтобы оценить её состояние.       Перед перелетом у нее всегда болит голова.       Она сама говорила.       Ну, а что он может с этим поделать. Только гнать дальше к аэропорту. Он ведёт машину и периферическим взглядом видит, что девушка запрокидывает голову и прикрывает глаза. Да, Флитвуд, оказывается, и ты человеком можешь стать. Вы с ней словно меняетесь ролями.       Чёрное на темно-серое.       Белое на темно-серое.       Прекрасно.       Вот и пришли они к одному и тому же знаменателю. Великолепно, блять.       — Трэвис, — с усталой усмешкой смакует она его имя, произнося его с английским акцентом. — Красиво звучит, оказывается.       Органик хмыкает. Назвала по имени, надо же. Впрочем, это приятно.       Немного.       Они останавливаются у здания аэропорта. Трэвис вынимает её вещи и, накинув капюшон (мало ли), а вместе с ним и «публичную» маску, позволяет ей опереться на его плечо. Девушка молча пользуется этой возможностью.       — Учти, от входа пойдёшь сама, — замечает он, поднимаясь по ступеням. — Ты таблетки покупала?       — Знаешь же, что не помогают.       Действительно.       Они останавливаются уже в фойе у входа, встав так, чтобы не мешать другим людям. Оба смотрят друг на друга внимательно, испытующе. Все. Они разъезжаются. Люди, держащиеся за бездну, больше не будут пить дешёвый алкоголь вдвоём, не будут ходить рядом по улицам, гуляя и фотографируясь. Да, она сейчас другая, но это не мешало им обоим жить обычной жизнью. Да, он стал лучше, но это не делало их дуэт менее колоритным.       — Hug? — она вскидывает бровь. Типичный жест, подцепленный ей у Мирона. Такой выученный до основания. Органик, соглашаясь, расставляет в стороны руки.       Объятия.       Долгие и пронзительные.       В этих объятиях больше слов, чем в «Войне и Мире». Только их ты прочитываешь все за несколько секунд.       Она прикрывает глаза и вспоминает наизусть давно забытые строчки, которые и говорит в полголоса, напрочь забывая, что Трэвис не знает русского.       «А напоследок я скажу: Прощай, любить не обязуйся. С ума схожу. Иль восхожу к высокой степени безумства».       Трэвис вздрагивает. Слишком. Все слишком. Слишком протяжно, слишком отчаянно и небрежно.       — Что это значит? — интересуется Флитвуд. Девушка хмыкает.       — Зачем тебе знать? Ты же понял общую суть. А это — самое главное.