Зеленое на красном

*** Его бы казнили, но брат слишком любит его. Ее бы казнили, но Исповедница смягчила приговор. В результате обоих бросают в одну темницу, общую на двоих, железные двери закрываются, унося прочий мир. Оставляя мужчину и женщину один на один. Зеленое и красное. Они такие разные, но так похожи. Мужчина следит за ней из-под полуприкрытых век, девушка пробует снять путы. — Мы с тобой похожи, — раздается бархат его голоса. Он как лис, чьи речи сладки, а посылы далеко не благородны. Он не благороден. Он лжец. Во всем, кроме слов, что произнёс сейчас. — Мы совсем разные, — она отворачивается, словно её внимание привлекают трещины на стене. Что может он знать? Они видят друг друга впервые. И, если начистоту, ей совершенно не нравится его соседство. Она не любит болтунов и терпеть не может неумелых подкатов. Он смотрит на её руки — на них верёвки. Его собственные запястья сковывают цепи. Если она и пытается себя обмануть, то от бога лжи правда не скроется. Слишком похожи. — Ты права, — он горько усмехается, предпочитая не спорить. — Мы совсем разные. Меня больше боятся. Она не отвечает, но бросает на него косой взгляд. Изучает. Скользит глазами по цепям, обвивающим руки и шею. — Я не боюсь, — говорит она, разрывая свои веревки о край скамьи. — И дело не в том, что в данный момент ты не можешь ничего сделать. — Охотно верю, — отзывается он, прикрывая глаза. То, что она говорит с ним — уже прогресс, и Локи ощущает удовлетворенность, пусть и колючими ответами. У них долгие годы впереди, и разбавить их разговорами явно не помешает. Вечность в тишине — свихнуться можно. — Я Локи, — представляется он, не открывая глаз. — Кара, — бурчит она, растирая запястья. — За что тебя? Вопрос не застает врасплох, все Срединные Земли знают это, скрывать нечего. Но он не из Срединных Земель. — Я много убивала, много истязала, — она смакует слова, словно упиваясь образами в своих воспоминаниях. — Тебе страшно? — Нет, — он пожимает плечами. — А должно быть? Она оставляет вопрос без ответа, и он понимает — она не страшное чудовище. Просто девушка, которая совершала ошибки. Девушка, которая слишком боится начать сожалеть. Такая же, как он. *** У них так много времени. Неприлично много. А пялиться в потолок надоедает уже через час. Локи ворочается, пытаясь себя чем-то занять. Кушетка узкая и жесткая. Он садится, звеня цепями. — Ты знаешь, кто я? Кара тихо стонет. Она надеялась, что с разговорами покончено. — Я отвечаю на один вопрос и ты отстаешь, ладно? — она поджимает ноги и прислоняется к стене. Он кивает. — Только дурак не знает Локи Лафейсона, — отвечает она. — И пусть я не знала, как ты выглядишь, твоё имя у меня на слуху. — И значит, ты знаешь, за что я здесь? — Это второй вопрос, — бурчит морд-сит, отворачиваясь. — И если твой нарциссизм требует постоянных разговоров о твоей персоне, то лично на меня это нагоняет скуку. — Беседы обо мне или мой нарциссизм? Она разворачивается, испепеляя его взглядом, и встречается с лучиками в уголках его глаз. Смеётся над ней, ну и пусть. Самовлюблённый дурень вроде него не заслуживает, чтобы на него обращали внимание. Локи разочарован, потому как думал, что их игра продлится дольше. Скоротали минут пять. Из вечности. Хочется выть. К счастью, ближе к вечеру надзиратели приносят мягкое одеяло, книгу, и снимают цепи с шеи. Руки все ещё скованы, но листать страницы хотя бы можно, а сидеть теперь удобно. Мидгардская литература убогая, но за неимением другой, Локи погружается в байки Эзопа, подмечая некоторое сходство между персонажами этой книги и ими, заточенными здесь в самих себе и друг в друге. Она же презрительно усмехается, глядя на книгу в его руках. Глядя на то, как увлечён он простыми басенками, призванными веселить орущую мелюзгу, но никак не являться объектом внимания взрослого мужчины. — Вот уж точно бессмысленная глупость, — фыркает она. Локи поднимает на неё свои сапфировые глаза, в них пляшут бесята. — А что же не глупость? Любовь? Он намеренно дразнит ее. — Любовь ещё большая глупость, — пухлые губки искривляются в презрении. — Вот что такое любовь? Своего брата ты любил. И сколько раз предавал его? Нет, верность ценнее всего прочего. Он польщен, что она так много знает о нём, впрочем… все знают. — Но зато я всегда возвращался, — отвечает он с улыбкой. — И мой брат все ещё жив. А твой господин? — Он жив… снова, — сухо отвечает Кара, мысленно костеря его на чем свет стоит за то, что прицепился, как банный лист. — Но вряд ли благодаря тебе, — вполне резонно замечает он. — Так что — верность ценнее всего прочего? Или может — не всегда? Эти разговоры ой как напрягают морд-сит. Кара не любит, когда кто-то лезет ей в душу, и ненавидит слушать чьи-то истории. В этом нет смысла. Что не имеет смысла, не должно ее занимать. Но иногда лучше занять себя тем, что не имеет смысла, чем говорить о том, о чем хочется молчать. — Что ты читаешь? — спрашивает она, меняя тему. Локи громко смеётся и протягивает ей книгу. Это не победа, но кажется, подход к колючей сокамернице он нашел. *** Они как-то существуют, параллельно друг другу, проводя в одиночестве лишь несколько минут в день, когда их выводят по нужде. Всего несколько минут Кара может ощущать себя свободной от его пристального взгляда или напрягающих разговоров. Она и не думала, что человек способен находить столько новых тем. Хотя, он ведь и не человек. Итак, он затягивает ее в споры о музыке, которую морд-сит считает занятием дураков и лодырей, а он же возносит до небес; о поэзии, о которой Кара вообще предпочитает воздержаться, а он декламирует снова и снова какие-то стишата, которые она не пытается слушать; он рассуждает о лошадях, и тут ей впервые есть о чем сказать, пока он не упоминает, что его лошади крылатые. — Крылатые лошади — это насмешка над природой, — фыркает она, вызывая его улыбку. — Ты хоть когда-нибудь бываешь довольна? Его широкая улыбка раздражает так, что хочется ему врезать. — Да, когда ты молчишь, — морд-сит отворачивается к маленькому окошку у потолка и принимается считать ворон над окном. Много, видимо опять кого-то казнили. Плаха находится как раз над их темницей, и Локи находит это неприятным фактом, а Кара настолько привыкла к крови и крикам, что просто не обращает внимания. Он никогда не спит. Когда бы она ни посмотрела — он сидит, читает, книгу за книгой, брат постоянно высылает ему что-то новое. И вообще, если судить по его стороне камеры — у него и мягкое одеяло, и подушка, и свеча на столике. Похоже, что он не в заключении, а в простом заточении. Ему комфортно, сытно и мягко. Кара не понимает лишь, зачем она здесь? Почему ее не бросили к остальным убийцам и ворам? Возможно, из-за того, что Ричард вступился, хотя, не важно. У нее условия отнюдь не королевские, заключение, как заключение. Только присутствие трикстера делает его более похожим на пытку. Ведь когда Локи не читает, он говорит с ней. Даже если она молчит. Вечером восьмого дня, когда Кара уже собирается уйти на покой, его снова припирает поговорить. — Так тебе нравится красный цвет? — спрашивает он с деланным равнодушием. Смотрит на нее поверх книги, явно не собираясь оставаться без ответа. Кара пожимает плечами. С чего он взял — из-за одежды? — Просто на нём не видно крови. Говорить большего она совершенно не намерена. Но спросить его может. Тогда он поставит галочку, что диалог состоялся и отвяжется, наконец. — А ты — любишь зелёный? — Люблю, — отвечает он полушепотом. — А теперь ещё сильнее, ведь это цвет твоих глаз. Издевается? Она только перестала считать, будто он клеится, и вдруг опять. Сколько же можно над ней издеваться? Выворачивать ее изнутри, чтобы зацепить в ее душе то, чего там нет и быть не может. Она ни за что не покажет, что задета им. — Нравятся мои глаза? — в голосе морд-сит насмешка. Локи, вопреки её настрою, улыбается. Ее вопрос и ее тон подтверждают его давние предположения — ей так же хочется говорить с ним, как и ему с ней, и пусть она пока этого не признает, от общения с ним она получает удовольствие. — Да. А тебе мои? В ответ на его вопрос она лишь фыркает. Его самоуверенность раздражает. С чего он вообще взял, что ее волнуют его глаза? — Нисколько, — ворчит морд-сит, вперивая взгляд в носки своих сапог. Она надеется, что была достаточно убедительной, чтобы он наконец дал ей поспать. — Я тебе не верю, — усмехается он, откидываясь спиной о стену. Его тон такой самоуверенный, что Кара не сдерживается и бросает в него подушкой. Солома рассыпается по камере, смешиваясь с камешками и пылью. — Сказал бы, что сама виновата… — начинает он. — Ой, заткнись, — Кара ложится, подкладывая под голову локоть. Ей не впервой спать таким образом. Рядом с ее лицом приземляется белое средоточие утиного пуха. Подушка даже с виду мягкая и удобная. Чистая. И пахнет хорошо. — Если думаешь, что я тебе ее отдам, — Кара сует подушку под голову, — то ты ошибаешься. Со стороны сокамерника льется смех. — Сочту это за «спасибо». Дорой ночи, Мейсон. Кара лежит, не глядя на него и ничего не отвечая. Борется с желанием задать ему вопрос — неужели богу лжи не нужен сон? Но нет, слишком много чести. Морд-сит прикрывает глаза и погружается в объятья впервые за долгое время сладкого сна. Локи упирает подбородок в сложенные руки и наблюдает за ней, стараясь ощутить, понять, что снится ей сейчас. И надеясь, что сон ее будет о нем. *** Пытка обществом продолжается второй месяц. Кара, к великому своему сожалению, теперь знает, что любимое его животное — кошка, время года — осень, а из еды он предпочитает жареную кабанину в кисло-сладком соусе. Последней, кстати, он и потчует ее на сорок первый день их знакомства. — С чего такая щедрость, Лафейсон? — спрашивает Кара подозрительно, когда перед ней ставится тарелка с еще горячим мясом. Локи подмигивает. — Надоело смотреть, как ты размазываешь свою кашу, — отвечает он и возвращается на свою половину камеры. — Этим только аппетит портишь. — Сказал бы просто, что хочешь угостить, — пожимает плечами морд-сит и принимается за мясо. — И тогда бы ты приняла его? Локи с улыбкой наблюдает за тем, как она ест. — Шутишь, — говорит Кара с набитым ртом, — от такого мяса не отказываются даже из гордости. — То есть, ты готова признать, что дело в гордости? Готова признать, что со мной не так уж и скучно? — А вот это не наглей, — она смеется и принимается слизывать с пальцев жир. — Ты засмеялась, — замечает он. — Впервые. Тебя нужно было просто накормить, чтобы увидеть твою улыбку? — Я люблю хорошую еду, — отвечает Кара, избегая прямого ответа. — Да, я вижу. Так что — готова признать, что просто чертова гордячка? Я знаю, сам себя так обычно веду, чтобы в душу не лезли. Кара смотрит на него поверх куска мяса, зажатого в ладони. — Как для гордеца, слишком часто ты делаешь первый шаг. — Иногда оно того стоит, — Локи на мгновение задерживает ее взгляд, желая понять, что ощущает она… к нему. Кара — непробивная стена. Понять ее можно только на уровне ощущений. То, как равнодушно она глядит, занимаясь своим мясом, может убедить кого угодно, что эта девушка — ледышка, без эмоций, без страсти, без чувств. Но Локи знает, что внутри нее живет огонь, который раздуть хоть не просто, но возможно. Спортивный интерес — сделать это. Не привыкший к отказам бог обмана, он готов снова и снова брать приступами ее сердце, чтобы найти в нем ту искру, которая будет принадлежать лишь ему одному. Кара не собирается сдаваться так просто. Если она чего-то хочет, то берет. На своих условиях. Влечение, которое она ощущает к трикстеру, непременно найдет выход, но только тогда, когда он сам не будет этого хотеть — лишь так она покажет, что живет по своим собственным правилам. Она планирует изводить трикстера до тех пор, пока он не утратит интерес. Тогда и лишь тогда она покажет ему, на что способны морд-сит. *** Очередной месяц проходит в разговорах. Длинных, скучных. На этот раз Локи заставляет ее рассказывать о себе — что нравится, что не нравится, чего бы хотела от жизни. Кара отвечает односложно, и лишь потому, что замкнутое пространство камеры не дает ей сбежать от ответа. Он признает, что она более ранима, чем хочет казаться, она в ответ грозится использовать на нем эйджил, который непременно раздобудет для этих целей. Тем же вечером ей приносят эйджил, что открывает Каре глаза на многое — Локи действительно не просто заключенный. Да, он под замком. Да, он в цепях. Но они выполняют все, чего он не пожелает. Из страха? Из уважения? Он господин — это единственное, что можно понять. А она? Игрушка, призванная развлекать его? Если да, то они ошиблись с выбором. Нужно было подсунуть трикстеру кого-то более покладистого и покорного. Локи же считает иначе. Он думает о том, что если бы с ним в камере сидела не Кара, он давно бы заскучал. Общение с ней — поле боя. И Исповедница на пару с Тором создали из них действительно хороший тандем. Лафейсон все еще уверен — они одинаковые, пусть и разные с виду. Красное и зеленое. Зеленое и красное. Они как две грани чего-то целого, имеющие целостность лишь вместе. Активизирующие внутренние силы друг друга. Они прошибают друг друга каждой клеточкой своего я. Красное в зеленом. Зеленое в красном. И когда Кара подходит к нему, поигрывая эйджилом, Локи лишь широко улыбается. Он не боится боли, боль от ее руки не может быть ужасна. Но… Она не применяет оружие. Просто стоит, перебрасывая его на ладони и смеется. — Я сказала, что огрею тебя эйджилом, и ты прислал мне его. Ты мазохист? Она так близко, как никогда не была. На его половине. В его маленьком мирке, который остался от всей бесконечности бытия. И это не напрягает. Нет, это завораживает. Она проникает в каждую щелочку его Я, заполняя его собой, и пути назад нет. Когда он впивается в ее губы жадным поцелуем, эйджил касается его кожи. Это происходит не намеренно, и Кара спешит убрать оружие прочь, но Локи задерживает ее руку. Он стоит, сжимая эйджил чуть повыше ее руки, и прислушивается к тому, как прошибает его ток, как жжет кожу, словно укус тысячи пчел, как выходит колючим лучом из его губ и входит в ее. Они находятся в цепи этих чувств, мечущихся из тела в тело, и не находящих выход. Так… приятно… Волнительно… В этом вся слава морд-сит? Любовь через боль? Боль через любовь? Локи готов тысячу раз проходить через это, лишь бы чувствовать ее трепещущее тело под своими пальцами, вкус ее губ под своими. Лишь бы ощущать себя наконец не просто двумя половинками, а единым целым. Он хочет сказать что-то. Что-то ласковое. Что-то пошлое. Что-то такое, что заставит ее смущаться и воспламеняться одновременно, но прежде, чем он находит слова, Кара отстраняется, возвращаясь на свою половину. Только тогда, когда она захочет. Так, как она захочет. Он старается сдержать сожаление, но оно ярко выведено на его лице глубокой морщинкой. Ей нравится смотреть на него. На такого растерянного, разочарованного. Пожалуй, ей даже не жаль, что она не до конца утолила свою жажду — видеть Локи Лафейсона таким — дорогого стоит. *** Проходит пять дней, и все это время она играет с ним, беспрестанно дразня его своей кусачей игрушкой. Он не сводит глаз с эйджила, которым она проводит по своим ногам, когда якобы думает, что он не смотрит. Ей нравится слышать его тихий рык, который, как он надеется, не достигает его ушей. Каре нравится видеть, что он, сраженный и разбитый, почти с щенячьим взглядом просит бросить ему косточку. Она лишь дразнит, закусывая кончик эйджила зубами, словно задумавшись на мгновение. Но думать невозможно, боль адская. Да оно и к лучшему, потому что Каре кажется, если она начнет думать, то непременно о нем. Он все еще не спит. Никогда. Она пробует не спать тоже, но сдается через трое суток. После этого она спит беспробудно семнадцать часов, не зная, что все это время он сидит рядом, поглаживая ее по волосам. Иногда он касается эйджила, но без Кары рядом, боль — лишь боль. И с него наконец снимают цепи, оставляя только браслеты. Это дает свободу. Намного больше свободы, чем он мог надеяться когда-то получить. Он читает вслух, донося в мир ее сновидений стихи о любви, которые бодрствующая Кара никогда бы не одобрила. Ему кажется, что именно сейчас, когда она такая безмятежно прекрасная, он может коснуться ее души. Она просыпается от монотонного чтения какой-то сентиментальной чуши, а заодно и мягкого прикосновения к ее волосам. Чувство нравится ей. Странное чувство правильности. Правильности момента, ощущений и желаний. Сейчас — именно тот момент, которого она ждала так долго — момент, когда он ничего не ожидает. Момент, когда она сама хозяйка своей судьбы. Кара переворачивается на спину, широко распахнув свои зеленые глаза, и встречается с голубыми искорками его глаз, удивленных и растерянных. Он совсем не ожидал, что она вот так вот проснется. Ей удается застать его врасплох — мягкого, нежного, ласкового. Беззащитного в своей мягкости. Нет, сегодня эйджилу места нет. Руки тянут трикстера за рукава, заставляя опуститься ниже. Он завороженный и послушный. Его губы с готовностью отвечают на ее зов, стоит ей только немного раскрыть свои. Она такая настоящая после сна. Совсем не морд-сит. Обычная девушка, которой хочется ласки и тепла. И он дарит ей всего себя. С достоинствами, с недостатками. Он покрывает поцелуями каждый миллиметр ее тела. Она не противится, отзывается на любое прикосновение тихим стоном, широко открывая глаза, когда он погружает в нее всего себя. Так близко, как никогда прежде и, возможно, никогда больше. Эту мысль, вызывающую сожаление, он гонит, оставляя только себя. Только ее. Только смятые простыни и сорванные стоны. Губы к губам, руки к рукам. Зеленое на красном. Зеленое в красном. Красное в зеленом. Одно в другом, такое цельное, такое… наконец-то. Огонь поражает их одновременно, заставляя вжаться друг в друга еще крепче, еще больнее. Ее губы искусаны в кровь. На его лопатках следы от ее ногтей. Чешется. Приятно. Это воспоминания о них, об их непродолжительном романе, который, вероятно, сегодня оборвется, ведь Кара получила свое. Ведь Локи получил свое. Вот только почему они все еще лежат, обнявшись? Почему ее дыхание на его груди все еще вызывает полет бабочек в животе? — Ты все еще считаешь, что мы разные? — тихо спрашивает он, боясь, что спугнет ее вопросом. — Очень разные, — уверенно отвечает Кара и скользит ладонью по его бедру, задевая чувствительные точки. — Ты мужчина. Я женщина. Колоссальная разница. Мне кажется, если бы мы были одинаковыми, было бы неловко… Он с шумом выдыхает, потому что понимает, что впервые за три месяца их общения она не тычет в него своими колючками. Она просто есть. Он целует ее словно в первый раз, ощущая в ее ответе те чувства, что искал с первого дня. Она теплая, яркая, чувственная и живая. Она — Его. — Моя, — шепчет он, утыкаясь лицом ей в волосы. Она касается губами его ключицы. — Посмотрим. Ее тон не жесткий, снисходительный, и Локи верит, что она действительно собирается дать им шанс. Никакие замки и стены не могут больше сдержать его свободы. Он свободен сейчас. С ней. И он не знает, чем руководствовались Исповедница и Тор, заключая их вместе, но верит, что это был божественный план, с которым глупо спорить.