Карлу семнадцать

      … Карлу семнадцать, он худой, жилистый, в общем, телосложением (скорее уж теловычитанием) похож на отца. От матери ему достались лишь мягкие черты лица, из-за которых его называли «миловидным», когда-то давно. Но сейчас, когда ему семнадцать, у него вместо правого глаза пустая глазница, вокруг которой, заходя на висок, почти до линии роста волос, расползся шрам. А оставшийся, неистово голубой глаз смотрит на мир взглядом матёрого убийцы. Потому нет ничего удивительного в том, что в новой школе он никак не может освоится, вернее даже не пытается. Он столько всего испытал за последние пять, или около того, лет, что школа — совершенно не то, что ему нужно. Юный Граймс прекрасно отдаёт себе отчёт в том, что ему, скорее всего, нужен хороший психолог, если не психиатр, и уютная, оббитая войлоком, палата в придачу. Ребята с которыми он учится понятия не имеют, что такое выживать и убивать. Что такое постоянный страх. Что такое боль. Что такое убить собственную мать. Что такое влюбится в…       Нет. О последнем он думать не будет. Это не важно. Всё равно смерть разлучила…       Каково же его удивление, когда оказывается, что нет, не разлучила — вот он: живой, здоровый, ухмыляющийся самой дьявольской улыбочкой из своего обширного арсенала дьявольских улыбок. Стоит у ворот школы, прислонившись плечом к фонарному столбу. Всё те же косуха, джинсы, берцы, щетина с проседью и блеск зелёных глаз. Совершенно такой же, как тогда, когда — Карл готов поклясться! — его разорвало стадо ходячих. Словно и не настоящий.       Юноша на нетвёрдых ногах подходит к мужчине, тянет тонкую руку. Тянет, но в последний момент, когда до щетинистой щеки остаётся несколько миллиметров, отдёргивает — боится проверить: настоящий ли? Вдруг нет? Опять страдать?       — Ты опять повязку носишь? — хрипло говорит Ниган. Граймс вздрагивает, но молчит, продолжая вглядываться в почти забытое лицо. Вспоминает морщинки-лучики в уголках глаз, и ямочки на щеках, и даже запах — тот же: слегка пота и кожи косухи, только щекочущего запаха крови до полного соответствия не хватает (ну и Люсиль закинутой на плечо).       — Одноклассников смущает, — последнее слово парень выплёвывает с непередаваемым коктейлем эмоций, от презрения до жалости. Только вот непонятно к кому он их испытывает — к себе-калеке или одноклассникам-мямлям. — Так ты, получается, выжил тогда?       Ниган отвечать не торопится, стоит, скрестив руки на груди, смотрит насмешливо, как в первую встречу, только тогда взгляд не метался так, словно проверяя всё ли с Карлом нормально.       — Выжил, — тихо говорит мужчина. И продолжает смотреть. Не делая попытки прикоснуться. Это странно — уж что-что, а полапать младшего Граймса он себе никогда не отказывал, даже когда тому ещё только пятнадцать было.       Карл резко поднимает голову, и когда успел по старой привычке в пол уставиться? Длинная чёлка отлетает назад открывая бледное, узкое лицо. Да, пустую глазницу закрывает чёрная а-ля пиратская повязка, но только её, шрам вокруг виден, всё равно правая половина лица обычно волосами занавешена. Голубой глаз пытается прожечь дыру между зелёными, но, как всегда, злости не хватает, она очень быстро трансформируется в страсть. В дикое, первобытное желание впиться в эти насмешливо кривящиеся губы поцелуем, укусить до крови, почувствовать, как мужчина зарычит, обхватит сильными руками, поднимет и, прижав к стене или посадив на стол…       Граймс тяжело сглатывает, не отрывая пылающего взгляда от лица напротив. Чёрт, они уже одного роста! Хотя это довольно удобно — для поцелуя больше не надо тянуться.       Карлу семнадцать, он прошёл через Ад, и пройти ему помогали. Но прошёл он благодаря одному человеку, который не помогал. Который шёл рядом. Язвил, насмешничал, грубил и материл.       Потому сейчас, когда Карлу семнадцать, ему совершенно плевать, что у него один глаз, что он — убийца, что он стоит у школьных ворот и целуется с мужчиной — ровесником своего отца. А сам отец, скорее всего, сидит в машине неподалёку и фейспалмит не по-детски, наблюдая эту сцену.       Оказывается, таки настоящий!