blooming

Хината улыбается для всех — так ярко и смеется так шумно и громко, что иногда Кагеяме хочется заткнуть уши, закрыть глаза и больше никогда не видеть и не слышать это яркое и шумное нечто в своей жизни. Но ничего не получается. Глаза не закрываются, а смех не надоедает и спустя пару месяцев совместных тренировок. Хината улыбается, смеется, и громко кричит всякие глупости во время тренировок и после — у Кагеямы в ушах звенит, а перед глазами пестрит яркими красками. Особенно оранжевым. Он по минимуму смотрит на Хинату, кроме тех моментов, когда на тренировках приходится постоянно пасовать ему — иначе не отстанет. Не пересекается с ним в школе и совершенно не желает ходить с ним после тренировок домой. Но почему-то продолжает делать это, не в силах отказаться порой. Ведь когда Хината улыбается, у Кагеямы, кажется, в легких расцветает самый настоящий амарант и своими темно-красными, насыщенными гроздьями лепестков занимает там с каждым днем все больше места. Каждый раз, когда Хината поблизости, или вовсе касается его невзначай своими теплыми ручищами, сердце у Кагеямы готово выпрыгнуть с громким звуком. А в груди становится так тепло, тесно и больно одновременно — цветы все еще продолжают цвести. Он сердится на себя, на тупого Хинату с его вечным задорным смехом, на свое неумение игнорировать раздражение и нарастающую эфемерную боль в груди. Кажется, будто бы ему и дышать больно, когда Хината просто находится рядом. И Кагеяма явно не знает, что с этим делать и как избавиться от недуга. А Хината все продолжает цепляться за него, вечно навязывается и ходит с ним до перекрестка, по пути рассказывая самые невероятные глупости и даже не требуя ничего в ответ. А на прощание лишь машет рукой, улыбается своей до ужаса широкой и яркой улыбкой. Кагеяме кажется, что даже на улице на секунду становится чуточку светлее. И когда Тобио отмирает и возобновляет шаг — проходит минуты две и вокруг уже никого. Шоё и правда был самым настоящим солнцем, заставляя лед таять, людей улыбаться, а амаранты в легких цвести все ярче, сильнее и гуще. Кагеяма задыхается. И правда не знает, как это исправить. Думает, что как-нибудь справится. Переживет. И обязательно перестанет чувствовать себя так погано. И со временем все привыкают к тому, что вот уже некоторое время Кагеяма ходит уж слишком мрачным, словно огромная грозовая туча весной. А потому с вопросами не лезли, особенно когда натыкались на ужасное и пугающее выражение лица связующего. Сугавара лишь молча продолжал волноваться, лишний раз не вмешиваясь с вопросами к Кагеяме и безрезультатно пытаясь намекнуть хоть немного Хинате. Ведь все примерно догадывались, в чем именно дело. Все, кроме Хинаты, конечно же. Ведь солнышко было не слишком смекалисто и умно, чтобы замечать подобные вещи достаточно быстро. И игнорировать Шое, оказывается, самая сложная часть незамысловатого плана по избавлению от некой странной закономерности и болей в груди. Потому что Хината начинал лезть еще больше, мешаться под ногами и прыгать вокруг. Даже грозные взгляды и просьбы не мешать лишний раз не помогали — Шое лишь молча дулся, обижался пару минут, как-нибудь необидно обзывая, а потом все начиналось сначала. Наверное, все бы так и продолжалось еще очень и очень долго. Но однажды у Хинаты просто закончилось терпение. В какой-то момент получается так, что они идут до автобусной остановки вместе — она находилась чуть дальше того перекрестка, на котором они обычно расходились в разные стороны. И все потому что Шое, специально или нет, оставил свой транспорт дома, ссылаясь на то, что шины спустило, а накачать, честное слово, времени не было. Кагеяма спорить особо не стал, потому что смысла не видел. Как и отказываться от просьбы Шое проводить его. Зачем это вообще было нужно Кагеяма не знал. Или просто хотел думать именно так. Но Хината сегодня молчал, вечно отдергивал рукава спортивной кофты и почему-то не смело шагал рядом, иногда поглядывая на Кагеяму. И вообще выглядел он, на удивление, как-то подавлено с того момента, как закончилась их тренировка. И это знатно раздражало и напрягало. — Ты в последнее время странный. — начинает Шое осторожно. Кагеяма, конечно же, понимает к чему его напарник ведет, но так быстро, да и вообще расскрываться не собирается, если честно. Молчит и отвечает не сразу. — Я всегда такой. — отвечает он сухо, чувствуя как что-то болит в груди. Но на это он сейчас не обращает никакого внимания. Возможно, действительно привык. Или болит уже не так сильно. — Нет не всегда. — резонно замечает Хината, но резко замолкает и ничего не говорит. Они идут молча еще некоторое время. Шое все еще о чем-то думает, молчит и совершенно не предпринимает попыток продолжить разговор. И когда Кагеяма уже теряет надежду на то, что звонкая тишина забьется беспрерывным потоком ненужной информации и хоть ненадолго заставит боль в груди потухнуть, Хината останавливается и своей рукой цепляется за чужую ладонь. Кагеяма непонимающе смотрит на него, и чувствует, как сердце бешено бьется в груди из-за одного простого прикосновения. И это его до ужаса раздражает еще больше. — Я же тебе не надоел, нет? — не смело спрашивает Хината и смотрит куда-то в сторону, рассматривая, видимо, чей-то забор. — Ты же не из-за меня такой… странно-пугающий в прследнее время? Ведь, знаешь, не только я это замечаю. «Странно-пугающий» — у Кагеямы, кажется, дергается глаз. Кажется, только такой идиот как Хината, мог придумать такое описание для его состояния. То что догадались другие секретом, определенно, не являлось, но то, что это заметит и Хината — десять процентов из ста. По крайней мере именно так Тобио и думал. Он, кажется, молчит слишком долго, размышляя. Но Хината все еще молча стоит рядом и руку почему-то не отпускает. Только теперь смотрит он прямо в глаза, задрав голову. И Кагеяме кажется, что вот сейчас в его легких действительно не осталось места, а амарант продолжает расти. Потому что Хината улыбается как-то уж слишком натянуто, выглядит грустно и в общем и целом как-то помято и вовсе не как обычно. Обеспокоенно, что ли. И глаза у него такие, будто вот-вот и заплачет. Наверное, это какая-то техника по вытаскиванию из людей правды, думает Кагеяма. И потому, сделав глубокий вздох, он говорит быстрее, чем успевает подумать. Видимо, этот странный способ и правда работает у Шое на ура. — Из-за тебя. — говорит Кагеяма и понимает, что мир, кажется, на грани разрушения, а воздуха совершенно не хватает чтобы мыслить нормально и адекватно. — Оу… Да правда? — смеется Хината нелепо в ответ, и опускает почему-то глаза, не в силах больше смотреть наверх. — Наверное, я догадывался. Кагеяма, в красноречии, никогда особо не отличался и в обычном-то состоянии. А сейчас тем более — все слова из головы повылетали. Но замечая как Хината мрачнеет на глазах и улыбается все более натянуто у Кагеямы по странному щемит в груди. А когда Шое, наконец, собирается отпустить чужую руку и отойти, у Тобио в голове что-то щелкает. И он спешит оправдаться, сжимая чужую горячую ладонь, не отпуская. Кагеяме кажется, что если он не сможет сказать это сейчас, то ночью определенно окончательно задохнется и уже никогда не скажет. — Ты только не пугайся. — говорит связующий и выходит это действительно как-то жутко, но Хината, кажется, не обращает на это внимание. Лишь отрывается от разглядывания своей обуви, вопросительно смотрит и кивает для убедительности. Делая последний раз глубокий вздох, будто бы прямо сейчас на месте он и умрет, Кагеяма закрывает глаза, прижимает к себе своего непутевого напарника и говорит: — Ты самый ужасный и невыносимый человек из всех, что я когда-либо встречал. И играешь ты все также нелепо. — он чувствует, как Шое едва заметно вздрагивает, но молчит и даже не вырывается, а потому продолжает уже тише. — Но, кажется, я влюблен в твою тупую улыбку, больше чем в кари со свининой, придурок. Хината молчит первые секунды две-три, а потом тихо начинает смеяться, крепко обнимая в ответ. Кажется, смех его звучит слегка нервно, но Кагеяма предпочитает на это внимание не обращать. — Ты что, только что признался мне в любви, сравнив с едой, Дуреяма? — от былой растерянности и грусти на лице Хинаты ни след и это заставляет Кагеяму лишь недовольно закатить глаза. Быстро же его отпускает. — Кто из нас еще тупица. — недовольно замечает Тобио и хочет уже отстраниться, чувствуя ужасающий стыд за то, что он вообще сейчас сделал. Но Хината почему-то не отпускает, смотрит в глаза и улыбается сильно-сильно и, главное, счастливо. А потом происходит то, чего Кагеяма явно не совсем ожидал: Шое хватает его за ворот спортивной кофты, притягивает ближе к себе и целует смазанно куда-то в щеку. А когда отстраняется, то Кагеяма замечает, как заметно покраснело чужое лицо. — Тупица из нас двоих именно ты. Потому что, знаешь, об этом можно было и раньше сказать. — Хината делает шаг назад и берет Тобио за руку. — Потому что ты тоже нравишься мне больше мясных пирожков, Дуреяма. — Так же сильно, как и волейбол? — позволяя себе едва заметно улыбнуться, спрашивает Кагеяма. — Так же сильно, как и волейбол. — смеется в ответ Шое и тянет напарника вперед. — Пошли скорее, а то я последний автобус пропущу. Хината улыбается и смеется сейчас специально для него, переплетая их пальцы. И дышать становится куда легче и проще. Возможно, у него в легких росли самые настоящие красные хризантемы.