Проклятье на двоих

      Накахара похож на маленький милый огонёк. Весьма безопасный на первый взгляд, но не стоит злить его и подливать в огонь маслица, ведь это может обернутся пожаром.       Чуя предан Портовой Мафии. Предан Мори-сану. Предан и женат на своей работе, которую так любит и ценит. Был предан и совместному делу вместе с Дазаем. У них были сложные отношения. Их вполне можно было назвать дружескими. Пару раз мелькало даже что-то больше, чем просто дружба. Если перепих по работе можно назвать чем-то больше дружбы. Когда вы оба валяетесь уставшие в поту после долгого соития, выкуривая одну сигарету на двоих. Чёртов синий винстон тогда был их привычкой на двоих. И обязательно при таких условиях. Но он никогда не мог понять чёртового суицидника. У того буквально было всё, что хотел бы иметь человек, хлебнувший и повидавший много дерьма в своей жизни. Сам Огай считал того своим наследником. Но зачем это всё нужно было скумбрии, если можно было пиздострадать и размышлять о смысле жизни? Это можно было понять в 15 лет, но он рос и становился старше. Как и то, что становился более жестоким, чёрствым и неживым. Он начал делать всё без эмоций. Часто игрался с людьми, когда ему становилось скучно.        Ему нравилось делать больно другим, как и себе самому.       Может нравится и сейчас. Только вот Дазай предал Мафию. И его самого. Мог просто молча уйти, но гадко предал. И в ту злополучную ночь Нахара не получил ни родного звонка и ни одного смс. Хотя сам чуть не разбил свой телефон к чертям собачьим в любимом баре Осаму «Люпин».       Потом Чую начало бросать в дрожь, после «радостной» вести от Мори-сана. Дазай нашёлся. На другой стороне. «Стороне добра». Знаете ли, работать с предателем -ещё то удовольствие. Вечные подколы. Острота. И если раньше это всё было дружеским, теперь они действительно перешли на оскорбления друг друга. Дружбу перечеркнула ненависть мафиози к новоиспечённому детективу.       Ненавидит Чуя и Порчу.Смутная печаль. Она не только отнимает много сил, но и заставляет терять контроль. Он не выбирал, кем ему родиться. И не выбирал быть носителем Порчи. Этакий шарик с гелием, а гелий давит на стенки шарика, рано или поздно шарик лопнет, но Накахара верит, что не даст себе лопнуть. Не даст себе самому умереть.       Хоть его сознание и захватывает Проклятье, но он помнит всех людей, которых убил с помощью него. Среди них были и хорошие, которые попали под Порчу, потому что чёртов Дазай не пришёл вовремя на помощь. Не счёл нужным оставить в живых пару людей. Постоянно говорил: «Люди всё-таки такие смешные существа. Такие предсказуемые и ранимые.»       И Чуя ненавидит себя за это. За то, что теряет контроль над собой. Под обстрел попадают семьи с маленькими детьми. У этих детей могло быть будущее.        Могло бы быть, если бы не он.       Он и сам иногда мечтает о своей семье. Стыдно признавать. В эти «иногда» он закрывает глаза, расслабляясь в своём кресле, и думает о том, как прекрасно было бы прекратить изнурительные тренировки, от которых ноет всё тело, порой выматывающие его до трупного состояния сложные задания и быть дома. Да, он готов был бы часами стоять у плиты, пытаясь приготовить что-то вкусное для своего мужа после работы, чтобы обрадовать его. Если бы он действительно мог встретить человека, который может сделать его счастливым.       Это звучит смешно и нереально.       То, что он омега обнаружилось в злополучные 15 лет. Да-да, у крошки Чу-Чу чертовски болел живот, он валялся в кровати, а Осаму, уже тогда знавший, что он альфа, только и знал, как подстёбывать рыжего его проявившейся натурой. Тот вяло отмахивался, пока их дружеские отношения однажды не закончились, уступив место другим. Так и продолжалось по сей день. Как и неуместные подъёбы про то, что Накахара является дешёвой проституткой, ведь естественный цвет его волос выглядел дешёво. «В самый раз для той, что меньше всех берёт на трассе».       Так он и жил в этом замкнутом порочном цикле, пока однажды не появился тот самый, как в самых дурацких ванильных фильмах про любовь.       Фёдор Достоевский. Высокий, с чёрными, как уголь, волосами, проницательными лиловыми глазами, отливающими в алый, и синяками от недосыпа под ними. Этот тип был странным. Почти всегда находился в помещении, а не на улице. Кожа его была бледной. Руки в каких-то царапинах, неизвестного происхождения. Да и сам он выглядел максимально болезненно и квёло. Как вампир.       Чуя бы никогда не подумал, что именно этот человек сделает его счастливым.       Слишком уж они были разные. Да и точек преткновения было мало. Так что в каком-то смысле они были врагами, похуже чем ВДА с Портовой Мафией. Хоть и относились к друг другу нейтрально, но агенства их враждовали. Сперва сходство нашлось лишь в любви к выпивке. Они познакомились в одном из многочисленных баров Йокогамы.       Чуя, тогда, опять глушил напитки покрепче вина, тем самым пытаясь восстановить умершие нервные клетки, сидя за стойкой и глотая обжигающее пойло прямо из горлышка внушительной по размерам бутылки, пока Фёдор баловался коньяком с колой. Они сидели через пустой стул друг от друга. Никто из них не замечал друг друга. Фёдор обратился к нему первым, и разговор завязался сам по себе.       —Денёк не задался, да? -плохо соображая и пытаясь вспомнить, кому принадлежит этот голос, да и вообще слышал ли он его раньше, рыжий повернулся к тому, кто задавал вопрос и расплылся в пьяной улыбке.       —Жизнь не задалась, -ответил он, снова припав губами к волшебному напитку, но вскоре подавился им и закашлялся. Незнакомец заботливо постучал его по спине.       —Всё можно исправить, если пожелать этого достаточно сильно.       —Как всё исправить, если я и так в полной заднице? -ещё раз кашлянув, Чуя попытался сконцентрироваться на собеседнике. Вспомнив, как его поучала Коё, он, из вежливости, заглянул незнакомцу в глаза, и, чтобы хоть как-то продолжить разговор, булькнул в ответ. -Знаете, в жизни ещё не мог наблюдать таких странных глаз. Цвет лаванды или арахисовый..впрочем, тут бы сам чёрт не разобрался.       —Сочту за комплимент, любезный-брюнет издал смешок. -Может, изволите проводить вас до дома? Вы хорошенько надрались, вам бы было полезнее идти с сопровождающим.       Накахара, неопределённо булькнул, что означало согласие, чем отказ от предложенных ему услуг, и слез со своего места у барной стойки, но ноги не слушались. И тогда незнакомец предложил свою помощь опять. Чисто из вежливости. Первую часть пути он шёл, опираясь на Достоевского, затем тащился, а потом тот нёс его на руках оставшуюся часть пути. И весь этот путь пьяный мафиози изливал тому душу, цепляясь за его мантию. О том, как ему плохо, как его доканала мразь в бинтах и как трудно быть эспером-омегой в этом грёбанном мире. Пьяный бред обрушился на беднягу, но впереди ждали события по крышесносней. Какие именно?Неконтролируемый набуханный Чуя.       Ковыряясь в замочной скважине ключом, рыжий что-то мямлил, словно заклинание; которое должно было помочь с открытием двери. Когда та поддалась, хозяин квартиры с превеликим удовольствием бухнулся на пол с истеричным хохотом. Вот хер разберёшь этих пьяных, их постоянно выносит со всякого дерьма. Но вот так просто Достоевский не смог это оставить. Было что-то цепляющее в этом алкоголике, истерически ржущего с того, как выглядит его пылесос. Так Фёдор и остался с ним до утра.       Утро встретило Чую классическим похмельем и обезвоживанием. Был же он удивлён, когда обнаружил на своей прикроватной табуретке аспирин с водой и даже тазик, на случай, если будет тошнить. Но ещё больше удивило то, что он был преодет. Естественно, не помня события прошлого вечера, он пошёл на кухню, как только выпил священный таблетос и прихватив с собой стакан воды.       Не совсем знакомый ему человек стоял, готовя ему, повидимому обед. Весьма странно, но кажется он смог притащить в свой дом незнакомца со вчерашнего бухича. Хотя он напомнил ему кого-то знакомого, но память бухого не всегда бывает правдива. Ещё больше его поставило в ступор, когда к нему повернулись и даже с улыбкой спросили:       —Ты уже проснулся? Надеюсь, что тебе получше. Я оставил тебе всё нужное на тумбе. Выглядишь достаточно трезвым и... я бы сказал, энергичным. Сам что скажешь по поводу своего самочувствия?       Блять.       —Башка раскалывается, если честно. Слушай... Если честно, я смутно тебя помню, но физиономия твоя мне знакома. Мы не пересекались раньше? Может, в одном баре постоянно пьём, поэтому я твоё лицо запомнил?       —Думаю, что у нас другое место преткновения. А конкретно —твоя работа.       Этого бы хотелось услышать меньше всего.       —Моя работа? Я много, чем занимаюсь там, если мы говорим об одном?       —Ты имел в виду, убиваешь людей и выезжаешь бить ебальники? Да, я это и имел в виду. Моё лицо кажется тебе знакомым, потому что я заправляю организацией, с которой мафия не в ладах. Думаю, что ты не сможешь конкретно припомнить. Подпольные крысы. Моё имя Фёдор Достоевский.       С этого, пожалуй, и началась их трезвая история.       С тех пор Фёдор стал в каком-то смысле частью жизни Чуи. Да, у них вышло странное знакомство, поэтому они его так же и продолжили. Сходясь в баре время от времени, но позже, перекочевав к шляпнику на квартиру, где чокались бокалами, поднимая те вверх и произнося самые лучшие посты для них, они чувствовали себя так, будто сопрягались от всего мира. Постепенно это стало обыденностью. На смену знакомству пришла дружба, которая стала лишь крепче за пьяными рассуждениями. Они много спорили, аргументируя свои взгляды, но это всё ещё оставалось дурацким спором за бутылкой хорошего вина десятилетней выдержки из винотеки рыжего.       Тем не менее, мафиозник ловил себя на одной грязной вещи. Такой, как сравнение людей. Достоевский был другим. Отличался от других людей, которых знал Чуя. Он показал себя, как просчётливого убийцу. Воином он не был, зато был отличным тактиком. Мог управлять людьми и не жалеть о том, если придётся пожертвовать парочкой жизней. Его прикосновения убивали людей, и его руки, укрытые в перчатках, как и руки Чуи, были холодны, как лёд. Накахаре нравилась его шапка. Белоснежная и мохнатая. Точнее, пушистая. Они нередко менялись шляпами, доверяя их друг другу. Фёдору тоже была по душе шляпа рыжего. Они смотрели на друг друга через стол, на котором был расставлен весь арсенал их выпивки, и улыбались. По сути они были некими противоположностями друг друга, и Чуя часто приводил это тому в пример, находя их отличия между собой. Это как будто было ещё одной игрой. «Найди отличие между нами».       У Чуи рыжие волосы, а у Фёдора чёрные. У Чуи синие глаза, отражающие эмоции их владельца, неспособного скрывать их. Иногда возникало ощущение, что там скопилась боль всего мира. У Фёдора лиловые, будто бы сделанные из цельного льда, выражающие только загадочность и беззлобную усмешку, вселяющую страх. В каком-то смысле эти цвета были разными, хоть по цвету и не сильно отличались. Чуя гнобил себя за смерть других людей, а Фёдор предпочитал забыть о них, ведь если он убил их, значит так было предназначено. Он продумывал каждый шаг и действие на месяц вперёд, а Накахара срывался в бой при первой возможности. Ему не сиделось на месте, хотелось действия, адреналина в крови. Фёдор выжидал. Менял ход своих действий и снова планировал будущие действия. Чуя комплексовал из-за роста, носил обувь с невысоким каблуком и шляпу, не стоял рядом с высокими, чтобы никто не обращал внимание на разницу в росте и агрессивно относился к тем, кто пытался шутить над ним. Фёдор принимал его таким, какой он есть, не так, как скумбрия—Дазай раньше.        Он ценил его, и Чуя тянулся к нему, как росток тянется к свету, чтобы быть ещё ближе.       Но в последнее время он чаще стал ловить себя на губах Фёдора, когда тот говорил. Замечал, что для времени их встреч тщательно выбирает одежду и волнуется, понравится ли он в ней ему. Долго смотрел в зеркало, вертелся и смотрел на свою фигуру. Будет ли одежда полнить его? Иногда он закрывал глаза рыжими прядями, но потом вспоминал, что для его друга важен зрительный контакт. Тогда он делал хвостик, но это снова ему не нравилось, и он встречал Фёдора с улыбкой на губах и обычной причёской с рыжим хвостиком на плече. Сначала омега списывал всё на сильные чувства из-за того, что они просто близкие друзья, но потом минуло время, и Чуя почувствовал тоску от неразделённых чувств. Ему хотелось больше внимания со стороны Фёдора, и он часто отвлекался из-за этого на своей работе. Чертовски хотелось обнять, дёрнуть высокого парня за ворот и притянуть к себе для поцелуя, просыпаться с ним в одной кровати по утрам и засыпать твой же сраной кровати. Быть счастливым. В течку ему приходилось хуже.       Один раз, когда они засиделись до поздна, Чуя уже тогда в тихую давился подавителями, ёрзая на стуле, Достоевский спросил:       -Я могу остаться у тебя на ночь?       -А? -он ушам не поверил.       Какого хрена, Достоевский?       -Могу ли я остаться у тебя на ночь? Уже поздно, боюсь я не дойду домой от усталости.- Нет, он переплюнул самого себя в вежливости. Можно ли, чёрт возьми, остаться с тобой в ночь твоей течки, Чуя, когда у тебя так ноет зад и хочется трахаться?       Внутренне завизжав от ужаса, Чуя кивнул, пробормотав:       -Ага, можешь лечь со мной в кровати.       -Ого, спасибо.       «ЯНЕХОТЕЛЭТОГОГОВОРИТЬ!!!»-внутренне голосил Чуя, когда они уже лежали в одной кровати, соприкасаясь ногами под одеялом. Сколько там часов ночи? Фёдор то спал, как сурок, а вот Чуя паниковал так тихо, как мог. Хах, да чего тут стесняться, если он сам представлял этого сексуального до чёртиков альфу, нагибающего его в этой самой кровати? Ласкового, нежного, который ставит свою метку быстро, потом зацеловывая больное место… или же требовательного, грубого, нагибающего Накахару в самых разных позах и заставляя его стонать всем горлом? В своих пошлых мечтаниях Чуя извивался под ним, прося большего. Что ж…       Накахара повернулся лицом к спящему Достоевскому. Тот ритмично дышал. На лице никакой усталости, только умиротворённое спокойствие. А под глазами всё равно синяки. Чуя вздохнул. У него, наверно, никакой личной жизни. Утром на работу, весь день работа и вечером Чуя зовёт его к себе поговорить. И ночью тоже работа. Работа, работа, работа. Протянув руку, Чуя дотрагивается подушечкой пальца до тёмного местечка под глазами, гладя его. От этого жеста Фёдор немного вздрогнул, но продолжил лежать с закрытыми глазми. Видимо спал. Это хорошо. Глубокий вдох для храбрости, и он перекладывает руку ему на щёку.Выждав пару мгновений, Накахара гладит её большим пальцем. Она мягкая, без щетины.       -А я думал, что ты пялиться на меня всю ночь будешь, -от голоса Фёдора Чую прошибает током, и он почти отдёргивает руку, взвизгивая, как девчонка, но её перехватывает другая. Холодная, но заставляющая сердце забиться быстрей.       -То есть ты…ты всё это время не спал?! -возмущённый шёпот рыжего заставляет Достоевского улыбнуться.       -Да, я ожидал, что ты не будешь спать, -он пододвигается ближе, соприкасаясь своими коленями с коленями мафиози.       -И ты знал, что у меня чёртова течка?! Ты хотя бы знаешь, как у меня ноет зад?! С твоими то ходами ты бы мог это, блять, предвидеть!!! -шипит тот.       -Представляю, -они лежат вплотную друг к другу лицом, сжимая руки друг друга.       -Тогда… Раз уж ты обо всём знаешь, -Чуя поднимает глаза.-Избавь меня от этой боли.       Следующие часы кажутся сладостной мукой. Они сжимают руки друг друга, переплетаясь их пальцами друг с другом. Омега стонет под альфой. Их губы не отрываются друг от друга, соприкасаясь всё время. И Чуе кажется, что время замедлилось только для них двоих. Двоих проклятых судьбой. Они оба несут смерть. Чуя более медленную, а Фёдор молниеносную, равную человеческому прикосновению. Они разные и в то же время едины, особенно в эти часы, когда становятся одним целым.       Теперь Чуя не будет одинок, у него будет прекрасный любимый муж и метка на шее, а так же дети, которые будут так похожи на их родителей. Он тоже обрёл своего любимого, разделив с ним свою Смутную Печаль на двоих.