Возьми, отдай, сохрани

Мне повезло. Повезло с Маццоне, повезло с «Брешией». Несмотря на возраст и багаж растраченных надежд, несмотря на то, что после каждого матча я с трудом могу ходить, несмотря на толпы болельщиков, для которых я очеловеченный бог — бог, совершивший ошибку. Мне повезло. И я буду повторять это изо дня в день. И приезжать за час до начала тренировки, чтобы на пару с физиотерапевтом успеть поколдовать над своим коленом, и предстать перед командой не рекламным идолом, а вполне еще действующим игроком. А после воскресного матча с трудом выходить из машины, словно старик аккуратно выставлять сначала одну ногу, наваливаться на дверцу, а затем уже подтаскивать другую. Мне все равно повезло. Судьба каждый день отдает мне должок за самую огромную неудачу в моей жизни. Это так. Иначе все теряет смысл. Карло Маццоне слывет тренером-психологом. Причем, это произносится обычно со снисходительной усмешкой — ведь в стране лучших тактиков, тренер всегда есть олицетворение футбольного бога на земле, а мистер с элементами психолога — это как прогулка на поводу у игроков. Сам Маццоне сманил меня в «Брешию» и обставил это так, словно сбылась мечта всей его жизни — потренировать самого Баджо. Для меня же все выглядело иначе — он бросил мне спасательный круг, не меньше. Называя самого себя портным, который шьет костюм исходя не из своего вкуса, а из желаний заказчика, он отталкивался не от безликих схем, а от индивидуальных возможностей игроков, а я как никогда сильно сожалел о том, что не встретил именно такого тренера лет десять назад. И знал, что хотя бы сейчас, но мне повезло. А еще сильнее повезло тому молчаливому пареньку, на которого Маццоне поглядывал с лукавым творческим азартом, и в котором я увидел почти что себя. С Пирло мы уже пересекались в «Интере». Пока я как обычно пытался найти общий язык с тренером, он полировал скамейку. Потом, кажется, была «Реджина», откуда он попал в «Брешию» и, судя по мрачному настороженному виду, тоже приглядывал себе местечко поудобнее в стане запасных. Ведь играли-то мы на одной позиции. Вот только… — Андреа! Я придумал. Ты будешь играть ближе к обороне. Энергичный Маццоне чуть ли не спотыкается, спеша сообщить о своей гениальной тренерской находке. А у Пирло мяч запутывается в ногах. И взгляд. Удивленный, со вспышкой обиды. Я продолжаю разминаться, крепко держа в узде свое колено. До меня доносится: — Ты будешь самым важным игроком на поле. Тем, кто видит все. И своих, и чужих. Будешь управлять игрой, ну! Иногда кажется, что под коленной чашечкой у меня всего лишь проржавевший механизм, и всевозможные шестеренки постоянно трутся друг о друга и поскрипывают. Я стараюсь уловить этот надоевший скрежет, но вновь слышу только: — Пойми ты! С твоим тактическим чутьем нужно быть только реджистой. У тебя хорошие ноги, но самое ценное — это голова. Мы должны использовать это. Ты должен ее использовать. Ты видишь, кто подключается, кто освобождается, кто открывается, и отдаешь ему мяч. Все! Игра сделана… Да не молчи ты, ради бога! Голос Маццоне журчит ручейком, подмывая немую крепость у самого основания. И в конце концов накрывает ее волной цунами. — Я… — гласные звуки дребезжат в горле от напряжения, — я не хочу так. Ох, сколько же труда вложено в эти слова. И сколько в них сопротивления. А в глазах тихая уверенность в собственной правоте. Давнишнее понимание своей натуры, молчаливое упрямство. Сказать в лицо тренеру «не хочу» — чистейшее самоубийство, но и желание сохранить самого себя не оставляет выбора. — Проведи на этой позиции пару матчей, а мы посмотрим, — ручеек вновь весело журчит, пробегая среди руин. — И вот тебе еще аргумент: мяч будешь получать по первому требованию. Рука Карло ложится мне на спину. Я слышу тихое: «Упрямый малый. Поможешь?» Пожимаю плечами и подмигиваю. Поначалу он постоянно забегает далеко вперед — то ли по привычке, то ли намеренно, — я чувствую его прямо за спиной. Его упрямо тянет туда, где, по его мнению, и происходит все самое интересное: зубастая оборона соперника, подрагивающие от нетерпения форварды и створ райских ворот — острота футбола в чистейшем проявлении. На поле он никак не желает быть сторонним наблюдателем, а непременно хочет окунуться в гущу событий. И меняется до неузнаваемости за пределами разметки. Соклубники поглядывают на него с любопытством посетителей зоопарка. Парень-то то ли себе на уме, то ли вовсе не от мира сего. А он все больше смотрит внутрь себя, цепко выхватывая из пространства все необходимое, и от чрезмерной закрытости и сосредоточенности кажется гораздо старше своих лет. Мне поневоле приходится присматривать за ним, пока я вдруг не осознаю, что уже и не могу оторваться. Перед глазами возникает то, чего так не хватало мне на протяжении всей карьеры. Это его скрытое сопротивление, угрюмая строптивость, когда он снова и снова покидает пределы новой позиции, все это от желания показать Маццоне, что тот не прав. Наглядно продемонстрировать, что роль реджисты не для Пирло. Не убеждать, а действовать. Упрямством и трудолюбием мы с ним схожи. Только я, к сожалению, всегда тратил слишком много сил на тщетные доказательства и пустые убеждения. В этом Андреа оказался мудрее меня. Только вот перемудрить Маццоне все равно было невозможно. И Пирло морщился на каждый его окрик, приказывающий ему вернуться на позицию. А после матча в сердцах бросил: — Не хочу, не хочу. Так я буду меньше забивать! Так мы начали подолгу отрабатывать штрафные после тренировок. Чтобы забивать больше. Отголоски пересудов достигали и моих ушей, а уж Карло приходилось выслушивать их в полном варианте. Мало кто понимал, почему мы ошиваемся подолгу возле ворот, как привязанные, и чего Роберто Баджо хочет добиться от этого доходяги. Поговаривали, что Пирло надо было родиться лет на двадцать пораньше, что для современного футбола он, увы, неформат. Теперь, когда акценты смещаются в сторону скорости и атлетичности, такого хрупкого мальчишку просто сомнут. И бесполезно было объяснять, что для Андреа самым важным была скорость принятия верных решений. Что же до меня… Я любил и люблю кальчо за моменты возникновения чуда из ничего. Когда стройная и прекрасная своей четкостью схема вдруг разрушается неким непредсказуемым маневром, мастерством отдельного человека. И ограняется им как алмаз. А чудо рождается из симбиоза железной дисциплины и спонтанности. Может быть поэтому я никак на могу закончить. Многолетняя усталость от операций, восстановлений и мучительной, почти уже хронической, боли, требует освобождения, а я все не могу остановиться. Потому что желание еще хоть раз ощутить на себе это чудо, сохранить его в себе, тянет за шкирку вперед, на поле. Вскоре он вполне уверенно освоился в роли реджисты. Даже не освоился, а натянул на себя, как первоклассно сшитый костюм, и защеголял в нем. Ему было удобно. Маццоне переполняла гордость: его распределение ролей прошло на ура, скамейка никому из нас не понадобилась. А мы с Андреа начали чувствовать друг друга. Ведь в Пирло мне как раз нравилось то, в чем его упрекали, — он олицетворял мой кальчо. И я поначалу даже боялся представить, что же я олицетворял для него. Мы привыкли задерживаться на пару часов после каждой тренировки. И очень часто я балансировал на грани восторга и раздражения. Временами совсем не понимал, что же влечет меня на поле, в то время как нога отдает хромотой, физические нагрузки грозят перерасти во вред, а дома привычно дожидается семья. Я начинал медленно бродить по полю, изредка бросая скупые замечания, ковырял газон шипами бутс и косился в его сторону. Странно, но вечно серьезный мальчишка терзал меня, как уколы обезболивающего, и эта непонятная зависимость тяготила. Но потом я вновь смотрел на него и подпитывался им. Пирло почти никогда не финтил с мячом, не относился к нему, как к забавной игрушке. Зато четко понимал свою власть над ним — подходил, брал, принимал, пробивал, задавал траекторию, подчинял… И казалось, что на поле он контролирует абсолютно все: свои мысли, свои действия, игру и результат, там он не допускал сомнений и рефлексии. И раскрывался тоже там. Не до степени опасной уязвимости, а до выверенной демонстрации своего таланта. Не единожды Карло пытался разговорить его, даже шутливо покрикивал, но все равно очень долго Пирло оставался замкнут и чрезмерно задумчив. Может всему виной было забвение в «Интере», и пришедшая вместе с этим осторожность. Мне же ясно было одно: нытиком он не был точно. Лукавая улыбка, посвященная каким-то своим мыслям, то и дело кривила его губы. Вот только эти самые мысли он предпочитал оставлять себе. Шло время. Из всех членов «Брешии» больше чем со мной, он общался только с мячом, но все равно временами в разговорах я чувствовал, что он словно каждый раз подбирает слова, не зная толком как подступиться ко мне. Грудной голос, отчужденный тон и пронизывающие пристальные взгляды с примесями робости и жалости в ответ на мои чуть прихрамывающие шаги, — все это раздражало и злило. Кем-кем, а героем я себя не признавал, скорее уж антигероем! И когда он в очередной раз сбился с вежливого «Роберто» на почтительное «мистер», я не выдержал и рявкнул: — Прекрати отливать меня в бронзе! Я еще жив! Я и с девчонкой твоей еще гульну… Паузы в несколько секунд хватило для того, чтобы серое удивление в глазах сменилось лукавством цвета охры. — Вряд ли моя правая рука согласиться гульнуть с тобой, — его невозмутимость была достойна особы королевских кровей, если бы не глаза. — Но я могу спросить у левой. И, выдержав театральную паузу, Андреа рассмеялся. А я дружески отвесил ему подзатыльник, еще раз убедившись в том, что тяга к сальным шуточкам в крови у всех глубоких и утонченных юношей. Он шел вперед семимильными шагами, и уход из «Брешии» был уже почти предрешен. Так уж повелось — мы засиделись на поле, уютно устроившись в коробочке ворот и покачиваясь на сетке, что, кстати говоря, не приветствовалось. Но грозного обитателя ворот с нами не было, как и не было никого, кто мог бы сделать замечание Баджо и его юному компаньону. Все здравомыслящие служители и почитатели кальчо давно разошлись, остался лишь я — баюкать ладонью свое колено, и Пирло — украдкой посматривать. Запрокинув голову, я через сетку следил как майское небо меняет свой цвет — от фиолетово-розового на горизонте, перетекающего в насыщенную лазурь в середине, до грозного кобальтового — предвестника ночи. А Андреа словно прорвало: он принялся мне в деталях рассказывать про прошлогоднюю победу сборной Италии до 21 года на чемпионате Европы. За все матчи и тренировки вместе взятые я не слышал от него больше слов. Многоступенчатые изысканно-язвительные сравнения перемежались с грубоватыми подколами в сторону соперника, а хрипловатый голос взвивался мальчишеским восторгом пополам с ядом. Я слушал и ухмылялся, терзаемый червячком раздражения, причину которого понял не сразу. Хоть и годами пытался свыкнуться с ней. — … и мы их раздавили! Эх, мне не терпится встретиться с этими ребятками на взрослом чемпионате мира, уж меня-то они точно запомнили… — Хватит! — оборвал я его восторги на полуслове и на собственном языке ощутил металл. — Оставь этот вульгарный пафос раз и навсегда. И запомни — победа не нуждается в словесном подтверждении. А пафос годится только для великих поражений. Он упрямо поджал губы и промолчал, отвернулся. Я не хотел его отчитывать как пацана. Ей-богу, он этого не заслуживал. И уж точно не был виноват в том, что по-мальчишески искренне хотел поделиться своим несомненным триумфом лучшего бомбардира, хороня свою прошлую позицию на поле и воспоминания о ней. А виной всему был мой собственный печальный опыт. И мне бы очень не хотелось, чтобы однажды он, как и я, услышал за спиной радостные крики соперников, молчание родной сборной и разочарованный вздох всей Италии. И чтобы это самое небо рухнуло на него всей массой и сломало хребет. Я взглянул на сетку над головой и на створ ворот. Я не силен в мифологии предков и понятия не имею, был ли у них бог разочарований. Но если вдруг однажды найдется скульптор, пожелающий вложить горечь и мастерство в каменную глыбу, и явить миру этого самого бога, то я готов позировать. И пусть у него будут моя опущенная голова, сутулые плечи и острое колено. Я бы и рад забыть эту позу, но слишком часто вижу напоминания о ней. Сотни раз я подходил к мячу во сне и подойду еще сотни раз. И снова увижу перед собой створ ворот и фигуру вратаря, чья темно-зеленая форма на ярком солнце кажется черной. Я разбегаюсь и бью… В никуда. В пустоту. В космос. В трубу. В п…ду. А все вместе — выше ворот. И я подхожу, разбегаюсь, бью. Снова и снова. Просыпаюсь и понимаю, что забить тот пенальти мне не суждено даже во сне. Сантиметр за сантиметром небо над головой темнеет, и вот уже на лицо Пирло легли тени. Он по привычке успел уйти в себя, и теперь сидит и сверлит взглядом газон, накручивая на палец прядь волос. Иногда мне до жути хочется вычерпать его до дна, узнать, что же такого он видит там внутри, в каких глубинах обитает. А потом становится страшно. Ведь мне так нравиться думать, что мы похожи. — О чем? — легонько подталкиваю его локтем, а он вздрагивает, будто я его за чем интимным застал. И тянет губы в робкой кривоватой улыбке. — О футболе, — выдыхает обреченно. — Размышляю, почему мне так комфортно в роли реджисты. Пожимаю плечами и говорю. — Потому что ты умеешь отдавать. И совсем скоро научишься брать то, что нужно. И когда нужно. А самое главное, ты знаешь, как сохранить это в себе, и как сохранить себя. Эта позиция на поле очень жизненная — необходимый баланс защитника и нападающего, а ты знаешь, когда нужно выждать, а когда ударить… Я чувствовал на себе его взгляд и говорил. Что-то такое заумно-философское. И это майское небо, и пропитанный дурманом весны воздух, и молодое дыхание кальчо справа, и вся моя несчастная карьера за спиной вторили каждому слову. И я все пытался что-то такое важное втолковать Пирло, а что именно? Если все грани между нами разгладились тогда, когда он переплел свои пальцы с моими. А я подумал о том, что так неизбежно, бескомпромиссно и просто они переплетались только с женскими. Я повернулся и поморщился, стараясь разглядеть его, отыскать ту самую точку перемен. То же худое лицо, а взгляд другой. Словно из будущего. — Ты хоть соображаешь, что ты делаешь? — слова приходят сами. Неуклюжие и неуместные. Они прячутся, они сглатываются под его взглядом. Он легонько кивает и тут же горделиво вскидывает голову, отбрасывая упавшие на лицо волосы. — Беру, отдаю и сохраняю, — небрежно выплевывает, как давным-давно заученный урок. Я смотрел как сгибаются пальцы и как крепко сжимается ладонь. А он потянул меня. И сам потянулся. И в самом деле взял и отдал. А я сохранил запах и вкус того вечера. Очень скоро он отправился покорять поля стадионов, я остался у кромки. Больше мы не общались. Пожалуй, все, что могли, сказали друг другу еще тогда.