Lover

Странное чувство. Будто что-то сдавило грудь и теперь мешает логически мыслить. Настроение упало до нуля, зависло на этой отметке. Плисецкому не плохо, не хорошо, он не зол, но и не спокоен. Его совершенно ничего не раздражает, так же как и не радует. Это отвратительно. Ничего не чувствовать, одновременно с этим медленно погибая. Как только Юра прилетел и разобрался со всеми проблемами, он сразу же отправился на поиски. Япония встретила парня хмурым небом и холодным ветром, показываясь вдруг неприветливой. Словно зря он тут появился, а теперь слоняется по городу, волоча за собой небольшую дорожную сумку. На самом деле Юра попросту не знал нужной дороги, первой буквы района или что-то вроде того. И эта неизвестность впервые не пугала, наоборот позволяла никуда не спешить. У него появилась прекрасная возможность рассмотреть красоту иностранного города. Хасецу не был огромным, а у Плисецкого по этому поводу имелся пунктик. Он неожиданно осознал, что никому никогда не рассказывал о своей любви к средним по размеру городам, а ещё к прогулкам с утра до глубокой ночи по бесконечным лабиринтам улиц. Особенно, если приехал впервые. Потому что открывать для себя новые любимые места, где чувствуешь себя так хорошо и безмятежно - превосходное занятие. Да и иногда безумно хочется потеряться среди всего прочего вокруг. С первого взгляда на японский город, Юра понял, что его ничто не сможет испортить. Этим он напоминал парню Питер. Отчасти своей мерзкой погодой, которая заставляет плотнее завернуться в кофту, чтобы закрыть голую шею. Тут были совершенно такие же люди, лица которых невозможно уловить, из-за вечной спешки. Даже здания холодных оттенков вышибали тепло и уют из всего окружающего, как и в родном городе. Когда тело начинает нуждаться в порции горячего напитка, а мозг наоборот требует больше холода, чтобы собраться с мыслями, парень останавливается. На набережной ветер был еще прохладнее, влажность воздуха стала ощутимо выше. Там он и увидел свою пропажу, причину внезапного путешествия – как угодно. Ветер, словно играясь, растрепал его прекрасные волосы цветом в серебро. Нос и уши мило покраснели от холода. Черное пальто давно распахнулось, шарф немного развязался. Такой Виктор вызывал даже больше трепета, чем обычный. Он не казался строгим или серьезным, именно сейчас от него веяло уютом, спокойствием. Таким мужчина был только с ним. Никифоров, как только увидел Юрия, резко остановился и напрягся. - Юра?! Что ты тут делаешь? - В красивых небесно-голубых глазах бушует негодование, капля страха и раздражение. Как жаль, что это не те эмоции, которые так хотелось увидеть. - Приехал за тобой и надеялся, что смогу забрать обратно. - Плисецкий пожимает плечами, хочет казаться серьёзным. - У тебя не получится. Это мое решение. – Выдох в конце отражает усталость, но от глаз не скрылось то, как мужчина взял себя в руки, резко успокоился. Это напоминает штиль после бури. А ещё пугает до дрожащих пальцев. - Готов вот так просто бросить всё?! Ты хоть понимаешь, что это глупо и безрассудно?! - Голос младшего срывается на крик, он больше не пытается сдерживать эмоций. Внутри ведь кровь кипит от ярости и гнева настолько, что кулаки сжимаются до легкого хруста костей. - Уже бросил. Тебе не стоило приезжать. - Холодно отчеканил Никифоров, поправляя челку. Его равнодушие бьет в самое сердце. Так сильно, что затмевает и ярость, и гнев. Плисецкий ломается, он тоже устал. - Пожалуйста, Виктор. Не бросай мен...нас. - Тихо-тихо, еле шевеля губами, потому что больше не может орать. Его бросает из крайности в крайность и этот шепот отображает всю злобу ещё больше, чем крик. Виктор позволяет себе обнять Юру, легонько сжав в кольце своих рук. Он не сопротивляется, просто не может или не хочет. А старший лишь тихо шепчет на ухо: -Прости. Я должен ему помочь. Плисецкий отталкивает его слишком резко, вырываясь из желанных объятий. Он сверкает своей безумной улыбкой и выжидающе смотрит в глаза Никифорова. Словно вот прямо сейчас даёт последний шанс, который никому не нужен. - Пошел ты. - Каждое слово как булыжник в сторону Виктора. - Жалкий подонок. - Не говори так. Пожалеешь потом. - Это не тот Виктор, на которого я чуть ли не молился. Далеко не тот фигурист, который меня когда-то восхищал. - Юра отрицательно качает головой, словно не хочет верить. - Прежний идеальный Виктор Никифоров - мертв и в этом виноват неудачник из Японии? Ухмылка, вопросительно изогнутая бровь. Парень попытался задеть его. Снова. - Успокойся, Юра! Если я так поступил, значит он на что-то способен и я верю в него! - Виктор повысил голос, пытаясь усмирить, но взбесил еще больше. - Так я хуже этой свиньи? Поэтому ты меня бросил, да?! - Его вновь повышенный голос уже не просто отражает истерику, он сам является ею. Младшему так сильно хочется сбежать из этого города, страны, вселенной. Только бы стало легче. - Все не так. Ты это прекрасно понимаешь. Что за истерика, Плисецкий?! Ведешь себя, как ребёнок! - Ребенок? - Парень роняет горький смешок. - То есть ты ребёнка целовал и прижимал к себе? И шептал на ухо грязные вещи тоже ребенку? Осознание того, что он был игрушкой в ловких руках врывается внезапно. Сбивает с ног, лишая остатков самообладания. Глупо было думать, что всё серьёзно. Наивно было надеяться, что его правда кто-то любит и он нужен. - Господи, Юра! Перестань нести всякий бред! - По нервному голосу Виктора легко было прочитать страх, тот выедал его нервы как черви сгнившую еду. Тогда Плисецкий ударил его, хорошенько замахнувшись, прямо в челюсть. Наблюдал, как мужчина растирал кровь по подбородку, чертыхаясь. А сожаления за содеянное так и не почувствовал. Он больше никому не позволит так себя унижать. У него больше не было причины оставаться, поэтому парень развернулся и ушел с чертовой набережной города Хасецу. Не без усилий подавляя желание забить Виктора до смерти. - Заслужил, понимаю. Юра не слышит слов Виктора и охрипшего «Береги себя» вслед, но чисто интуитивно это заставляет его буквально бежать в сторону аэропорта. Пылающее солнце на закате разбивает синеву неба различными оттенками. Ближе к горизонту кроваво-красные полосы рассекают облака, чуть выше цвет, уже менее концентрированный, мягко смешивается с серыми тучами, а в самом верху, где оттенки переливаются от фиолетового до лазурного, пусто. Вся эта магия отображалась на спокойной водной глади, напоминающей зеркало. Последние лучи исчезли, погружая город в сумерки. Юрию удалось вылететь в Россию только через час после встречи. Радовало только то, что в здании аэропорта было тепло и сухо. Только онемевшие от холода и недавнего удара пальцы начинали противно пульсировать и причинять дискомфорт. Тело всё ещё било мелкой дрожью, а глаза предательски слезились. Уже в самолёте Плисецкий сел у окна, отвернулся от всех и всего. Сразу же попросил себя не беспокоить, заказав только чай с мятой и ромашкой, который быстро принесли. Ещё зачем-то положили плед рядом. Сколько бы мыслей не гудело в голове, тепло и тишина по секундам погружали его в сонливое состояние. Больше ничего не хотелось, так что он быстро уснул до конца полёта. - А вот и наш паршивец! Ну, ты только посмотри на него! - Яков уже давно ждал, это было заметно по покрасневшему лицу. Видимо Никифоров позвонил сразу после ухода младшего. Юра на это всё равнодушно пожал плечами и прошел мимо, направляясь домой. Плюс Якова в том, что он понимал, когда надо просто оставить его в покое. Он так-то хороший мужик и тренер отличный, но вспыльчивый, иногда чересчур много орет. Хотя к этому потом привыкаешь. Домой Плисецкий попал поздно, так что ему не следовало так громко хлопать входной дверью, но бояться нечего. Квартира пустовала, соседи ни за что бы не высунулись на шум. На глаза сразу попалась миска, заполненная до краев кормом, а рядом и хозяйка - красивая сиамская кошка. Как только она заметила парня, подбежала и дружелюбно потерлась о ноги. Только из-за этой милой картины, на губах Плисецкого показалась улыбка. Легкая и полная искренней радости. - Привет, пушистик. Соскучилась? - Юра почесал её за ушком, как она любит, и пошел в спальню. Парень упал на кровать прямо в одежде, уставившись в противно-белый потолок. Этот день вымотал его, не оставил и капли сил. Где-то в ногах тихонько мяукала кошка. Она забавно повернула голову на бок, будто хотела спросить о состоянии своего человека. Иногда Юре казалось, что этот комочек шерсти всё понимает. Может так и есть. - Все хорошо, маленькая. - Он прозвучал жалко, будто оправдываясь. Настойчивое «мяу» раздалось прямо над ухом. И когда она успела запрыгнуть на кровать? - Прости, милая, я не могу поиграть с тобой. В кристально чистых глазах сверкнула печаль. Или парню просто показалось. Кошка лизнула свежие ранки на костяшках, от чего Юра вздрогнул, а затем ушла в темноту коридора. Плисецкий лежал без движения и в его мыслях снова и снова, как заевшая пластинка, крутилась ситуация с Виктором.

Раз.

Ком в горле, тяжесть во всём теле и погашенная истерика где-то глубоко внутри. Ему бы забыть Виктора и никогда больше не вспоминать. Губы, которые так аккуратно целовали его. У Никифорова они всегда невероятно нежные, потому что, в отличии от младшего, он таскал с собой кучу бальзамов. От них и поцелуи вкуснее, и внешний вид получше. Руки, закрывающие в своих бесконечно-уютных объятьях. Ему ведь даже не надо было накачивать громадную гору мышц - без всего этого мужчина мог подарить чувство безопасности. Глаза, способные одним взглядом вызвать тепло в душе. Самые прекрасные, без шуток. Юра разлюбил небо, когда увидел глубину цвета радужки у Виктора. За окном только свет фонарей нарушал тьму. По стеклу размеренно барабанил дождь, ухудшая настроение. Вот только куда уж больше?

Два.

Юра вспоминает как упал на тренировке и ушиб ногу, а Витя помог встать. Потом вообще вызвался ухаживать за ним всю неделю. Тогда он даже жил с ним, да и настаивал на этом сам. Они болтали ужасно много, иногда засиживаясь до глубокой ночи. Оба были настолько погружены в приятную обстановку, что даже не заметили как та неделя быстро пролетела. Самая лучшая неделя в жизни Юры. Ещё он вспомнил как после затянувшейся тренировки Никифоров провожал его до порога квартиры, ссылаясь на уровень преступности в городе и хрупкость младшего. А у самой квартиры прижимал младшего к стене и целовал своими вечно горячими губами. В тот момент чувствовать его запах и вкус было изумительно. От него дрожали коленки. А теперь что? Забыть все, как страшный сон? Плисецкий жил в иллюзии, обнажая душу перед эгоистичным ублюдком.

Три.

По щекам бегут первые слёзы, оставляя за собой солёные дорожки, которые всё никак не могли высохнуть. Тихий всхлип теряется в воздухе, когда Юра обхватывает себя руками. Из него наконец вырывалось всё самое плохое. Боль, злость, отчаянье - до конца. Так проходит ночь. Мерзкая, холодная - как и Япония в его памяти. Он теряет реальность ближе к пяти часам, отключаясь. Не засыпает, утопая в пучине вязкого сна, а именно вырубается от усталости. Если сейчас Плисецкий не стал безумцем, то, когда же? На утро, после отвратительного пробуждения, ему не становится лучше. Головная боль не утихает даже после горячего душа, а от еды на завтрак тошнит неимоверно. Когда парень замечает своё отражение в окне на кухне, ему почему-то хочется хохотать до слёз и боли в животе. - Посмотри на себя. Что он с тобой сделал? - Севший голос, будто не принадлежал Юре. Красные от слёз глаза казались чужими, а смех никогда не был таким безумным. - Ненавижу! Ненавижу тебя, слышишь? Ненавижу, тварь! Крик эхом разносился по комнате. Чашка выскользнула из ослабевших рук Плисецкого, с глухим звуком разбившись о пол. Парень, упав на колени в опасной близости осколков, закрыл лицо руками и позволил очередной истерике взять над ним контроль.

Четыре.

Разрушен и сломлен. Разбит как его любимая чашка. Теперь точно сумасшедший.

***

Неделя прошла хаотично. Подобно одному долгому кошмарному сну. Почти каждый день Плисецкому писал Фельцман, но отвечал младший через раз. Он нагло соврал про простуду, потому что на лёд ему выходить в таком состоянии бесполезно. Либо тренер сойдёт с ума от отвратного исполнения прыжков и шагов, либо молодой талант повеситься на шнурках от коньков. Больше никого не было. Его дедушка поселился на даче, так как работы там оказалось достаточно, а порядок он любил больше, чем отдых и отсутствие забот в городе. Юра, вроде как, против не был. Никто не пытался устроить ему допрос, он спокойно травил себя истериками и нервными срывами. Надеялся только, что это само пройдёт. Только в один из таких одиноких тошнотворно-серых вечеров раздался звонок в дверь. Ему пришлось медленно, по чуть-чуть отрываясь от негативных мыслей, встать и пойти открыть дверь. И лучше бы не вставал. - Боже мой! - Шокировано прошептал Виктор, приложив ладонь к губам. Юра на самом деле выглядел, мягко говоря, ужасно. Круги под глазами напоминали большую тень и казались нарисованными, а глаза опухли и покраснели, что ярко выделялось на фоне зеленой радужки. Волосы выбились из неаккуратного хвоста, создавая свой бардак на голове. - Померещилось что ли? - Сорванный к чертям голос парня вызвал у воображаемого(?) Никифорова еще больше изумления, чем вид. - Пиздуй уже, призрак прошлого. - П-прости, Юроч-чка... - Заикаясь произнес мужчина. Секунда понадобилась, чтобы осознать всю абсурдность ситуации. Он реален. Рядом. Стоит на пороге и просит прощения. Казалось, нечем больше плакать, а бледные щёки снова мокрые. - Пошел вон. - Даже послать нормально не смог. И дверь закрыть тоже. - Нет. Пожалуйста, не прогоняй меня. Я приехал к тебе, чтобы... - Посмотреть на то, как мне хреново из-за тебя и потешить своё самолюбие, да? - Перебил его младший. - Не говори так. Ты же знаешь, как сильно ты дорог мне, я переживаю. - Закрой рот. Засунь своё "Переживаю" себе в зад и свали уже наконец. - Прогонять его, видеть перед собой, слышать - больно. Потому что он действует как сам уже давно решил, входит в квартиру, закрывая дверь за собой. У Плисецкого в груди крик застрял, от желания бить руки сводит, но сил не появляется. Он слаб и пуст. Просто осел на пол, словно кукла и уставился на Виктора. - Не плачь, не надо. Верь мне, прошу. Я действительно люблю тебя. - Никифоров напуган, но не так как тогда на набережной. - Только тебя и никого больше, слышишь? - Он аккуратно и неспеша убирает поцелуями слёзы. А их все больше и больше. - Я не могу. - Юра убрал руки Виктора, чтобы вновь оказаться в одиночестве с собой. Ему бы сбежать от чёртовой реальности. Никифоров легко подхватывает на руки обессиленного юношу и относит в спальню. Лёжа там, Юра слышал как мужчина готовит ему чай, но не чувствовал ничего, кроме пустоты. Эта забота его больше не трогает. Не-любимая-чашка ставится старшим на тумбочку спустя минут семь, а сам он ложится рядом с Плисецким. - Ударь меня снова. Царапайся и кусайся, обматери. Только не молчи, я умоляю тебя. Эти слова вызывают какие-то двоякие чувства. Юра рад его искренности, огорчен его присутствием. Он больше ничего не говорил. Просто лежал и ждал. А время, будто густой мёд, стекало куда-то в бездну. Чай давно остыл. Виктор потянулся к парню, и тот замер. Чужие губы находились в сантиметре от его губ. - Верни мне моего Юру. Я не хочу жить без него. - Шепот на грани слышимости. Виктор плохо умел просить прощения, но его искренность Юра вычислял без усилий. У младшего в голове не укладывалось всё происходящее. Как Никифоров вообще может говорить подобное? Плисецкий отпрянул от него, несильно ударив кулаками в грудь. А на лице напротив показалась тень улыбки. Радуется? Ненормальный. - Пошел ты! - Юра шипит точно кот и порывается вскочить, но сильные руки его тут же возвращают на кровать. - Отпусти, педофил недоделанный! - Я больше никогда не брошу свою русскую фею. - Виктор смотрит серьёзно и ему очень хочется поверить. Никифоров обещает всё объяснить, целует в висок и обнимает как надо. У них впереди ещё очень много ссор и разговоров. Юра почти молится, чтобы с этого момента всё было в порядке.