Гормоны

Даня приходит в этот дом хорошим мальчиком. Ваня спешит это исправить. Ничего, он поможет, он сделает из него по-настоящему «хорошего мальчика», в своём понимании. У Вани на все в этом мире свои взгляды. У него любая фраза имеет своё значение. Он бросает их, как если плюется. Дане очень хотелось бы порой заткнуть уши, но даже этого будет мало. Придется смириться? Да, ему приятнее объяснять себе это так: он не виноват, ему надоело, выбора нет, а почему бы и не… Вовсе необязательно кому-либо знать, что он только и ищет предлог, самого себя боясь. Даня — мальчик правильный. Он знает, как и что должно быть, и он не будет ничего и никогда… Он знает. Ему противно. Это же противно? Это противоречит тому, что он знает. А он знает, что должно быть не так. Так быть не должно. Даня помнит, что это называется «когнитивный диссонанс». Он смотрит на своего названого брата в первый раз, и уже соглашается со внутренним голосом, что «от него не ждать хорошего — ждать беды». Ваня Ива́нов спрашивает у него тупую чушь, неуместно наигранно смеется и сверлит взглядом, говорит только, чтобы задеть, и сверлит, сверлит, а Даня пугается и глотает слова. Это все Ванина энергетика, и это ненаучно. Он — пустой; внутри Ваня — обычный мусор, он скучный, серый, похожий на своих одноклассников, собирательный образ всех выскочек и понторезов. Глаза у него большие и глупые, Даня не то что их взгляд на себе постоянно ловит, он знает, он чувствует, даже когда молчит — знает, что на него смотрят. Даня хочет спросить, какого черта тому надо, но взгляд стопорится на пухлых обветренных губах и не идёт дальше. Ваня хмыкает и тянет свою высокомерную ветреную улыбку. Все идёт не так, как надо. Учись управлять своим взглядом, и не попадешь впросак. Это случайность. Ваня постоянно жуёт фруктовые жвачки на уроках, и Даню это дико бесит, как и все в его поведении. Даню и смех его дебильный бесит, раздражает, до зуда внутри черепной коробки, когда он вот так смеется — над ним. А потом их селят в одну комнату, и если это не кара Господня, то у Дани больше нет вариантов. Они почти не говорят, кроме как по делу. Точнее, Ваня постоянно доебывается, иначе и не скажешь, а Даня успешно его сливает, ему это в последнее время как-то проще стало. Он привык, научился задирать нос, включать презрительный взгляд, прятать его под ресницами, взгляд — уязвимое место, его ахиллесова пята. Но не научился не пялиться на блядские губы, это как что-то больное, отхождение от нормы, явное. Он, если честно, даже не хочет думать о том, что там в его подсознании в этот момент. Им сложно. Они слишком не похожи. Даня все никак не привыкнет к огромному дому, к золотому свету отовсюду и к тому, что в таком доме их с этим вот заставляют спать в одной комнате. Все так хотят, чтобы они сблизились. Что это значит? Почему? Чего они этим добиваются? Вряд ли все идёт по плану. Слишком сложно. Дане слишком сложно жить теперь: слишком сложно спать. У него теперь нет «домика». Если он сложит над головой худые руки и скажет, что он в долбанном «домике», то Ваня снова наиграно рассмеется: высоко, обычным своим юношеским фальцетом — и улыбнется, обнажая выдвинутые вперёд круглые зубы. Дане тяжело. Если он скажет — ему предложат психолога, но не отселят его от Вани. Дане просто очень, очень страшно, страшно признать. Он боится своего страха. Он ненавидит его. Когда у него перед сном в горле ком, когда он пялится на тонущую в гладкой темноте широкую теплую кровать рядом, он понимает, что ему крышка. Когда он слушает сопение и не может уснуть. Ему все мешает. Наверное, если его даже и отселят от Вани, это уже будет бессмысленно. Он ненавидит его, но он хочет этого теперь — не собирается уходить. Ему хочется называть это чувство ненавистью. Ване весело. Ваня не может не смеяться: ему же так смешно! Этот малой такой смешной, такой юродивый. Такой простой. Как ему кажется. Ваня не знает о том, насколько ему самому на самом деле тяжело. Ваня может просчитать все, угадать любое действие и реакцию Данилы, запомнить и повторить, но не может понять себя. Он думает, что просто веселится. Это просто классная, крутая шутка. Кому он о ней расскажет? Перед кем он будет красоваться своими выебонами? Он не всегда сам замечает, как и куда смотрит. Все в порядке, так все делают. Так. Все. Делают. Ваня — обычный. Он не думает — он делает. А делает то, что ему хочется. Чего ты хочешь, Вань? — Тебе чё от меня надо? — малой не выдерживает, срывается, ловит его взгляд в кулак и дёргает, как за нить марионетку. И, возможно, это момент осознания? Себя — марионеткой? В лабиринте, где весь твой путь за тебя прописан подсознанием. В ответственные моменты нельзя давать волю подсознанию. Теперь Ваня знает это. — Ничего, — Ваня теряется почти впервые в жизни. Его внутри, как от холода, перетряхивает. — Сам ко мне лезешь! — он стукает его локтем, отпихивает чужие подальше. — В тетрадь смотри! Они делают уроки за одним столом, и это, мягко говоря, неудобно. Только Ваня их не делает. Они не могут сблизиться, они не могут друг с другом. Даня учится парировать, он задирает острый нос, и весьма успешно, потому что Ваня его заебал. Ваня пустой. Столько раз Даня его изучал, столько раз искал в нем что-то неведомое. В нем ничего нет, кроме понтов и гладкой кожи. Ване просто нужно внимание. Очень много внимания. Даня ухмыляется, глядя на заляпанный бензином белоснежный (в далёком теперь прошлом) бомбер. Ваня слишком глуп, его надо проучить, научить, как котенка. Ваня Дане надоел. Ваня и правда глупый. А обида делает любого еще на несколько единиц глупее. Тупее. Нельзя мстить на горячую голову. Нельзя мстить! Он же не думал, что кто-то кроме Дани может упасть в его хитроумную ловушку? Он даже не думал, что будет после того, как кто-то в нее попадет. А дед тоже не думал, что свалится в канализацию! Дед не думал, что должен будет сжигать одежду, и не думал, что забудет в кармане динамит… Никто ничего не думал. А Даня об этом даже не знал… Ване, кажется, больше не смешно. Все кричат: «Ложись», — а Даня этого не слышал, не мог слышать. Ваня не знает, что будет, если не лечь. В ответственные моменты нельзя давать волю подсознанию. Ваня знает это. Ваня знает… Ваня вроде много чего знает, но следовать этому — не его стиль. Кто вообще слушает разум? Он возвращается в сознание, только когда уши закладывает от взрыва, и кожу царапают щепки, в глаза лезет пыль и грязь, а его тело лежит на чьем-то чужом — тощем. Вдавливает в землю, в мутные жидкие лужи в ямках. Он не успевает расслабить рук, сжимающих чужую грязную теперь футболку, не успевает продрать веки от пыли, как их уже поднимают и разъединяют родители. Ване больше не смешно. А Дане теперь интересно. Всегда было. Самоубеждение не сработало. Ожидаемо. Ваню снова теперь трясет, и он наконец физически понимает, как ему на самом деле, оказывается, тяжело. И так жалко себя теперь. И таким жалким он себе кажется. Его трясет, и Даня видит это, а это уже неправильно. — А ты зачем меня спас? — теперь очередь Дани взглядом сверлить, дырки на грязной футболке выковыривать, с мясом, до ребер продирая. Его законная очередь, он теперь заслужил. А Ваню трясет. Язык, как бракованный, ломается и хочет в глотку обратно, туда, где Дани нет. Слов тоже нет, будто у доски стоит, отвечает, а сам не учил; будто ему снова семь. — Хотел тебя в грязь макнуть… — это все, на что он способен? Какой же слабый. — Чтоб ты не ржал надо мной. Ваня поднимается, предполагая, что так будет проще, но руки деть некуда, пальцы дрожат и ломаются. Он свои глаза большие и бешеные сейчас в небо спрятать пытается. Небо голубое сегодня, красивое, солнечное. Солнце глаза слепит. — Ну, у тебя получилось… спасибо. Ваня Дане так надоел, что поэтому Даня руку к нему тянет, чтобы тот ухватился и успокоился. Ваня снова ловит момент, чтобы маску нацепить, и теряет ее так же быстро, как улыбка сползает с лица, стоит ему спрятать его за спиной малого. Малой? Они же одного возраста. Просто ботан этот тощий такой, щуплый, мелкий, что едва до плеча достает. А хватка — крепкая. Ваня быстро забывает о своей слабости, ему просто нужна передышка, тайм-аут. Сейчас он снова начнет свое любимое, за старое возьмётся. Этим же вечером.

***

Даня заворачивается в одеяло на своём диване, от усталости кости ломит, и веки тяжелеют. — Ты когда-нибудь пробовал виски? — Он слышит подсиповатый голос, и уже проклинает все на свете. Уже поздно, уже ночь, надо спать. А не… — Спорим, что такой ты точно не пробовал! Даня приподнимается на локтях, слышит копошение, смотрит в полумрак, а Ваня ползает под кроватью, ищет, вылезает из-под нее с ополовиненой бутылкой. — Зацени. Даня щурится. Ему это все не нравится, но спать уже совсем не хочется, и это подростковый инстинкт — алкоголь. — А если папа-Антон узнает? — натягивает серьезное лицо, все щурится и смотрит исподлобья. Ваня закатывает глаза. — Если не скажешь — не узнает, а ты ведь не скажешь? Даня молчит. — Ну чё ты, ну Данёк… самому, небось, не терпится? — он трясет бутылкой и смотрит таким взглядом, будто только сейчас и продегустировал. Хотя в комнате темно, только лампа горит, Дане не видно — все может быть. — Идёшь? — Черт с тобой, — Данил скидывает одеяло и спускается на пол. Ваня легко откупоривает бутылку и делает первый глоток, морщится, прижимает кулак ко рту и передаёт её прямо в руки. Стекло гладкое, толстое, а бутылка фигурная. На самом деле, Даня никогда не пробовал алкоголь. И он ещё очень много пока никогда не пробовал, но Ване об этом знать необязательно. Он выдыхает и тоже делает глоток, будто не в первый раз, и горло тут же обжигает, что он чуть ли не роняет бутылку. Ваня еле сдерживается, чтобы не заржать, и смотрит, смотрит. — Ещё? Даня мотает головой. — Ещё, — безапелляционно утверждает и хватает его руку, и отпечатки ладони, кажется, застывают, как чьи-то следы на бетоне; снова приставляет горлышко к губам. — Давай-давай, сейчас хорошо пойдет, — Даня и может только, что вздохнуть и послушаться. Снова кашляет, но в этот раз — мягче, и не так горло дерет, и голова начинает идти кругом. — Взяло? — Ваня пялится на него — изучает, оценивает состояние и сам себе кивает. Пьет сам. Глотает глубоко, часто. Виски-то не так пьют, в этом Даня уверен отчего-то. Закручивает, лезет прятать обратно, но ударяется головой, выругивается, но все же делает, что хотел, и выбирается обратно наружу. Он остаётся лежать на мягком ковре. Губы сами растягиваются в улыбку. Он думает, что они если и могут сблизиться, то только так. Если так — то вообще без вопросов. Легко. У Дани совсем все плывет в голове, и он строит планы на будущее — на остатки этого замечательного напитка. Ему так хорошо, и тело не ломит больше. Он смотрит на лежащего Ваню, а тот — на него, и под градусом это как-то нормально будто бы, и не нужно пытаться себе что-то объяснить. И говорить ничего не нужно, и так все понятно. Что — всё? Что-то. — И всё-таки зачем ты меня спас? — Надо же говорить хоть о чем-нибудь. — Говорю же: в грязь макнуть хотел. — А если честно? — Даня по-прежнему смотрит, а Ване сложно, опять сложно, даже так ему сложно. — Давай без головоломок, а? — он вздыхает. — Думаешь, нужны были причины? Даня пожимает плечами. Наверное. Взгляд у Вани бухой сейчас, и все правильно. Но Даня думает, что интересно как раз то, что он у него такой всегда, и не меняется почти. Очень интересно. Хочется сказать что-нибудь, сделать что-нибудь, а что — черт знает. Лечь что ли рядом? Ложится. Он чувствует длинные, скользкие волосы Вани своей головой, у них головы прям рядом лежат. Глаза снова тяжелеют, как и тело. Даня пришел в этот дом хорошим мальчиком. А теперь он валяется на полу полупьяным посреди ночи, и, спасибо эфемерному господу, что завтра выходной. Выходной же? Плечи у них, кстати, тоже соприкасаются. Они уже лежали так, но говорили о девчонках тогда. А сейчас ни о чем не говорят, и лежат не на диване, а на полу. Ваня прокручивает в голове, что бы ему сказать ещё такого, как бы ему сказать то, что он хочет сказать на самом деле; делать ли ему то, что он хочет сделать? Пока Даня смотрит в потолок, Ваня смотрит на него. Не опять, а снова! Пихает плечом в плечо, и придвигает голову ещё ближе, что даже больно секунду. — Жаль звёзд нет, да? Даня поворачивается и поднимает светлые, незаметные брови. — Хотя зачем звезды… будет слишком приторно, это для девчонок. — Ты вообще о чём? — Ни о чем. Как тебе Яна? — Мысли мечутся. — В смысле? — Ну, как она целуется? Хорошо? — Я не распробовал, ты знаешь, она мне не нравится. Ваня приподнимается на локте и ещё наглее и пьянее пялится на него, и Даня вообще не понимает, чего ему от него надо и что он несёт. Понимает только, что глаза у Ива́нова ещё больше и глупее, чем он раньше думал. — Это значит, что ты всё ещё не целовался, да? Ну, по-нормальному то есть? Даня пожимает плечами. — А тебе-то что? Ваню опять трясет, тех глотков было мало, но поздно теперь делать новые, все — одно, мало и их будет. — Мне?.. — Волосы закрывают ему лицо, мешают. — А хочешь по-нормальному? — Тяжело дышит, сдувает волосы и снова взглядом ест. Даню сковывает, как в первый день их знакомства, когда Ваня по-особенному будто сжал его руку в приветствии. И, как тогда, Даня просто испуганно дёргается — кивает. Губы у Вани сухие, но во рту тепло, влажно, язык скользкий. Он делает всё почти как Яна, только совсем не так и иначе. Девочки, наверное, целуются по-другому, но разве не все равно сейчас, когда он полубухой от пары глотков сосется с собирательным образом всех выскочек и понторезов, полулёжа на мягком ковре в полутьме. Даня как и тогда не знает, что ему делать, но ему внезапно так тепло, так правильно, так свободно, что он просто расслабляется и позволяет подсознанию взять волю. А подсознание всегда знает, что делать. Оно знает, чего ты хочешь. Это подсознание дёрнуло его голову за ниточки-паутинки, и Ваня воспринял это кивком. Но Даня впервые готов своё подсознание поблагодарить. У Вани такая мягкая и гладкая кожа, что даже завистно. Сейчас Данил наконец может почувствовать все до конца, как есть и как правильно. Потрогать руками эту кожу: тёплую, дышащую, живую. Ему совсем не страшно. А Ваню разрывает на части, и он мечется. Не знает, чего хочет, и хочет слишком много, и ничего не успевает, не успевает за собой и мыслями, просто прижимает Данила к полу, как сегодня днём к земле. Вроде как тоже спасает. — А Эля? — вдруг прерывается, отпускает и смотрит испуганно — вспомнил, блин. Эля такая, черт возьми, красивая. Она так дурманяще вкусно пахнет, как пахнут, наверное, все девочки. А Ваня… Ваня тоже пахнет: гелем для душа, слегка алкоголем и человеком. Ваня пахнет для него какой-то свободой, юностью. Ваня пахнет смелостью — но это иллюзия, это для девчонок как раз. Даня-то хорошо знает — изучил. Ваня это не смелость, Ваня боится. Ванек это гормоны, сплошные и с головой накрывающие. И в этом дело. Все просто. На этом можно было бы поставить точку в цепи рассуждений, если бы Данил сам не захлёбывался в чертовых гормонах, о которых он не просил, прямо сейчас. Они за одно с подсознанием, они не то что знают, чего он хочет. Они сами определяют это. — Ты-то и не Эля, — Даня говорит набор слов и сам удивляется своей речи. — А мне — ничего, видишь… Ваня просто очень спешит, спешит исправить Даню. Теперь он уже не такой правильный. Теперь он по-настоящему «хороший мальчик». Теперь все, как надо. Ване снова дохуя как весело, но он не может засмеяться. Все спят.