Все за них нужно делать

Тонио валится на кровать, смотрит в потолок, морщится, пытается не закрывать глаз: кажется, закроешь — уснешь, провалишься куда-то в бездну, из которой будет не выбраться, не подняться никогда и ни с чьей помощью. Тонио сглатывает — в горле сухо, как будто был на концерте, как будто... В дверь раздается стук, и Тонио молчит, не зная, стоит ли отзываться — да и если стоит, то как себя заставить. Он в императорском дворце, и эту спальню — гостевую (ха, гостевую!) назначили местом, где он может спать, и у Тонио колотится сердце просто от одной этой мысли. Он не понимает, что происходит, он не понимает, зачем, почему, как ему пришло в голову — нет, не напроситься, тут он не может все свалить на себя, но вот... Ты взрослый человек, напоминает себе Тонио, и хочется свернуться калачиком, накрыться одеялом, никогда не выходить из этой комнаты. Он готов остаться во дворце, если его никогда в жизни не будут трогать. В дверь снова стучат, и Тонио мычит что-то, не зная все еще — отказывает он, или соглашается, чтобы сюда кто-то зашел. Он не думает, что Иосиф его преследует, разумеется. Иосиф — Иосиф застыл у себя в кабинете, и Тонио чувствовал себя так, словно разбил дорогущую древнюю вазу, и теперь — на нем повис счет, который ему будет не оплатить никогда. Он смотрит на лепнину на потолке, старается — не моргать. Не проваливаться в бездну. Если сейчас отключиться — он проспит до утра, может — дольше, а ему — ему нельзя, и он все еще не позвонил предупредить папу, что его сегодня не будет... — Антон? — слышит он высокий голос Розенберга, и тот даже звучит как-то — родно, спокойно, что Тонио выдыхает тихонечко, прикрывает все-таки на мгновение глаза и тут же распахивает их обратно. Не спать, Тонио, не проваливаться. Взгляд Иосифа на внутренней стороне век, его лицо — то ли раскрасневшееся, то ли побелевшее. Интересно, о чем он думал в этот момент? Интересно, разбил ли Тонио все в дребезги — или у него есть шанс склеить осколки хотя бы как-то? Розенберг проходит — он в обычном костюме, не в официальном, почти домашняя одежда — под пиджаком какой-то однотонный свитер, в темной комнате не видно точно, какого цвета. Тонио бросает на него лишь короткий взгляд — смотрит на лепнину. Розенберг прикрывает дверь, не включает свет — зажигает зато свечу на подсвечнике, ставит у подножия кровати и аккуратно присаживается рядом: кровать продавливается несильно под его весом, под Тонио она утопает куда сильнее. Тонио краем мысли ловит тревожный укольчик, что нужно бы снова сесть на диету. — Антон, — говорит Розенберг и молчит потом минут пять, поджав губы, положив свои маленькие белые ручки на колени, и коленки у него все такие же острые, что он в официальных кюлотах, что — в черных со стрелками брюках. — Антон, скажи мне что-нибудь. Тонио молча смотрит в потолок, смотрит, смотрит, смотрит... Имеет ли смысл что-то склеивать? Имеет ли смысл что-то чинить? Возможно, разбитое — стоит выкидывать, как всегда советовала мама... Розенберг достает платок из внутреннего кармана пиджака — тот по запаху — накрахмаленный, белый, наверняка на ощупь — твердый почти, как осанка Розенберга или его трость. Розенберг молчит, потом мнет в пальцах платок, кряхтит, сопит, шмыгает один раз носом раздраженно, потом хлопает Тонио по коленке, свешенной с кровати: резко, внезапно, почти больно — Тонио вздрагивает и распахивает широко глаза. — Да знаете что, молодой человек?! Да кто ж так с пожилыми людьми делает, а, а, а?! Да что вы о себе, молодежь, думаете, а?! Можете, значит, гонять старика от одного к другому, как будто мало вам своего испорченного телефона, а, а?! Тонио замирает, чувствуя себя кроликом, на которого удав не напал, а почему-то начал его отчитывать, показывая мелкие зубки, которые ему даже не нужны. Розенбергу очень не хватает трости, которой можно бить по полу в такт словам. — Значит так, Антон, вы или выметаетесь прямо сейчас из дворца и не морочите голову бедному нашему императору, или немедленно идете к нему как мужчина! Розенберг снова шмыгает носом, поправляет накрахмаленным пару вымышленных слезинок на лице, убирает платок во внутренний карман, и снова сидит спокойно, как будто не было только что этого крика: только голова у него задрана выше. Тонио лежит, переваривая чужие слова. — Я жду, Антон! — снова кричит Розенберг, и Тонио почти подскакивает, дообдумав мысль — садится, приобнимая аккуратно Розенберга за плечи. — Ну Орсини... — говорит он медленно, — ну зачем вы так кипятитесь... Розенберг дергает узкими плечами, как будто жеманно пытается показать, что он вырывается для вида, но готов так оставаться. Задирает нос еще выше. — Я кипячусь?! — шипит он. — А ну марш к Иосифу, сопляк. Лицо Розенберга оказывается очень близко к его собственному, и Тонио отчетливо видит морщинки, и накрашенные ресницы, и замазанные то ли прыщи, то ли первые пигментные пятна на лице Розенберга. Розенберг смотрит на него пристально, и Тонио сильнее сжимает его плечи, улыбается несмело, склоняя голову на бок. — А он меня примет? — уточняет Тонио, стараясь добавить в свой голос ласковости. — Ну же, граф Орсини, расскажите мне, вы же явно от него и вы его так хорошо знаете... Орсини задирает голову уже так, что нос смотрит в потолок, отворачивается от Тонио, и Тонио аккуратно сжимает и разжимает плечи Розенберга, почти массажируя их, и продолжает так делать, пока тот не вздыхает. — Я не амбассадор, знаешь ли, — говорит Розенберг и снова дергает плечом. — И, клянусь, если ты сейчас к нему не явишься — он убьет либо тебя, либо меня. Ну, ну, ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш-ш, пошел! Тонио держится пару секунд, потом звонко целует Розенберга в щеку и почти бегом пересекает пространство до двери. От движения воздуха — колышется огонь свечи, и Тонио не уверен, смог бы он подняться, гори тут яркий свет, не разгорелась ли тогда у него мигрень. Иногда если что-то падает — оно не обязательно разбивается. Иногда если что-то падает — кто-то это подбирает и ставит на место. Он разворачивается в дверях, почти подпрыгивая, пружиня на каждое движение в нервном напряжении. — Спасибо! — говорит он, кланяется почти до пола, снова поднимается. — Граф! Розенберг машет рукой, и дверь за Тонио закрывается. Розенберг остается сидеть на кровати при свете свечи и качать головой. Придумал же кто-то — отношения. Все за них нужно делать.