Воспитательные меры

Невероятное желание ударить что-то или кого-то от того, что злоба и обида пожирает тебя изнутри, — явно не то чувство, к которому привык Панк. Горло словно пережимает, и даже петь не получается так, как нужно. Что действительно нужно — так это собраться и закончить концерт достойно, чтобы всем понравилось. Отработать и отдать людям, которые этого ждут, всего себя. Но Данил зол, очень зол. Конечно, у него есть свои причины. И это даже нельзя объяснить словами, да и ничего не нужно объяснять. Нужно просто зайти в гримерку, покурить, выпить воды и сходить в душ. Должно помочь. Всегда помогает. — Во-о-оу, бро, я думаю, это было чертовски крутое выступление! Мы просто, мать его, разъебали этот зал, и толпа была очень энергичной, — тишину нарушает Глеб. Он натягивает на себя футболку (вероятнее всего, только с душа) и что-то эмоционально рассказывает, заметив друга в дверном проеме. Только не пялиться! Данил даже не смотрит на него. Просто закатывает глаза и проходит в комнату, чтобы сделать то, что запланировал. Первым делом хочется курить. Чтобы успокоиться и не выдать Глебу то, о чем он действительно сейчас думает. Ему от этого бледного, с тощими бёдрами и резными скулами мальчика крышу рвёт. Ублюдок ты, Фара. Панк злится. И Глеб продолжает. Он говорит обо всем, что его так взбудоражило: об этой атмосфере, о людях; даже говорит, что успел раздать пару автографов и записать номер какой-то фанаточки. Данилу плевать, абсолютно, правда. Он спокойно затягивается и медленно выдыхает едкий дым. Этот голос сбивает его с мыслей, отгоняет чувство неприязни. Но это не то. Совсем не то, что нужно. Так поступать нельзя, нельзя просто забывать и делать вид, будто все хорошо. Глеб вдруг резко замолкает, и курящему даже кажется, что тот вышел. Но отражение в витраже запотевшего стекла говорит об обратном — Голубин в комнате. Он стоит. Стоит, глядя Данилу в спину, и даже не шевелится. — Сюда подошел, — резкий, хриплый голос Панка прерывает давящую тишину маленькой комнаты. Данил разворачивается к парню лицом, но не делает и шага вперёд, а просто проводит рукой по волосам. Замирает. Грёбаные статуи. — Я тебе чё, блять, на побегушках? — Глеб отвечает грубо, резко сменив тон. Это так на него похоже — Данил знает, Данил хорошо его изучил. Снова эта тишина. Слышно, как на улице кто-то кричит, в комнате тикает стрелка часов и эти двое, кажется, играют в «гляделки». Мол, кто кого пересмотрит. Идиоты. — Я сказал. Сюда. Подойди, — Панк готов был подбежать и сломать нос за такую наглость. Но они снова молчат. Снова стучит эта блядская стрелка, шумят машины и Панк поправляет свои волосы, открывая лицо. Спустя некоторое время Глеб ухмыляется и отводит взгляд. Он не выиграл — здесь нет победивших. Голубин чувствует себя расслабленно и легко, ему хочется слушать громкую музыку, покачивая бёдрами в такт, и пить пиво. Никотин вперемешку с чем-то поэфективнее затуманили его разум. Он, однозначно, перебрал с дозой. Фараон хватает со стола наполовину пустую бутылку воды и делает пару глотков. — Ты мне, может, объяснишь, что за загоны? — Глеб, улыбаясь, старается не спалиться, поэтому отводит глаза в сторону и допивает воду. — Я третий раз повторять не буду. Ты или идешь сюда, или уебываешь нахуй, — Панк невероятно зол, он указывает пальцем на дверь и, кажется, говорит совершенно серьезно. Атмосфера в гримерке накалена до предела, настроение Глеба меняется снова (он не может это контролировать). Из крайности в крайность. Хочется врезать, нагрубить, обнять — он никак не определится. — Да пошёл ты, — Голубин срывается и почти что кричит. Ничего ведь не произошло, но его выводит из себя факт того, что ему указывают. Он не девчонка-фанатка Панка. Бесконечный поток мыслей в голове, хочется просто свалить. Задержав взгляд на Даниле, он резко разворачивается и проносится в сторону двери, тихонько проговаривая какие-то ругательства (это ведь были ругательства?), заносит руку над дверной ручкой, но тут же резко замирает. Он передумал. Глеб Голубин решил подчиниться, он захотел поиграть в эту игру. И парень возвращается. Он подходит к Панку настолько близко, насколько это возможно, но разница в росте не дает возможности стоять лицом к лицу, поэтому Глеб смотрит на него свысока. Улыбка на лице. Он чувствует свое превосходство. Сердце бешено стучит, потеют ладони, — и это точно не побочные эффекты от наркотиков, которые он принял. — Что? — следующая фраза Глеба звучит слишком резко, прямо в губы. Очень близко, Голубин, это опасно. Данил делает пару шагов назад, но взгляда не отрывает. — Ну и как тебе концерт, Фара? — делает акцент на последнем слове. Так его называют только в отдельных случаях. Это полный пиздец. Глеб закрывает глаза и старается не рассмеяться, но попытки самоконтроля резко сменяются неосознанной агрессией. — Я тебе, сука, сейчас полчаса рассказывал, как мне концерт, а ты вёл себя, как тёлка, которую не ебут, — Голубин не может себя контролировать, он снова хочет свалить отсюда. Комната, кажется, стала еще меньше. Он сходит с ума. Наркотики и этот чертов Панк рядом. Данил молчит. Наконец-то переводит взгляд на окно и закуривает сигарету. Сигаретный дым облаком расплывается по комнате, что заставляет Глеба закашляться. Он, блять, бросил курить — Панк знает это, просто издевается. Изменчивое состояние Голубина дает о себе знать и он резко бросает открытую, но уже пустую бутылку в стену, отчего Данил вздрагивает. — Ну что ещё?! Хороший концерт. Заебись. Понравился мне. Что я еще должен сказать? Ты очень, блять, бесишь меня, — он снова подлетает к нему и становится напротив, облокачиваясь на подоконник. — А до концерта что? Нормально обдолбался? — затягиваясь, спокойно произносит Бумагин. Сигареты хорошо успокаивают, он больше не злится(?). Бред. — Да хорош, Панк, сколько можно уже? Чё ты лезешь-то постоянно? Тебя ебёт? — Глеб кашляет и резко дергает парня, заставляя повернуться, и отдергивает руку, будто его ошпарили. Б у м. — В смысле ебёт?! Ты меня трахаешь, а потом идёшь жрать всякую дурь, наплевав на всё вообще! Ты думаешь, самый крутой тут? Мертвый, блядь, рэпер. Это тебе на всё похуй, а не мне. Конечно, ебёт! — Данил срывается. Это уже не игра (это никогда ей и не было). Они, кажется, ненавидят друг друга. Один из них бесится, когда его просьбы нагло игнорируют, а другой... Окей, он просто обдолбался. Они снова на небезопасной близости друг от друга. Бумагин пилит, как уже стало известно, своего партнера (парня?) взглядом и не собирает отступать. Это ведь слишком, не так ли? Сейчас все превратится просто в идиотскую стычку, да еще и до драки дело дойдет (в прошлый раз Глеб неделю с синяками ходил), чего совсем не хотелось бы. Но ему, блять, так хочется размазать эту рожу по подоконнику, чтобы больше никогда не видеть снова этих красных глаз с нереально огромными зрачками. Глупость. Это все глупость, он ведь адекватный. — Да делай что хочешь, заебал. Я устал тебя отчитывать, — Данил громко театрально выдыхает и присаживается на диван, зарывшись в телефоне. Слишком много немых сцен. Слишком много недосказанности. — Окей. Я облажался. Сори. Прости меня, ладно? — Глеб успокаивается и садится справа от парня. Он чувствует себя виноватым, но ничего не может поделать. Панк просто упомянул о том, что они иногда проводят время вместе, и это как-то подействовало на репера. Даниил убирает телефон и продолжает пялиться на свои руки. Глеб ведет себя, словно маленький, закомплексованный мальчик, которого ругают. — Ты что, думаешь, что от твоего "прости" что-то может измениться? — проговаривает младший обиженным голосом, не поднимая на Голубина глаз. Глеб медленно пододвигается ближе и заправляет прядь темных, как смоль, волос друга за ухо. Теперь вся ситуация кажется не такой накаленной, как прежде. Фараон обжигает своим дыханием ухо Данила, но делает это аккуратно, словно боится спугнуть (ему не о чем волноваться). Панк нервно сглатывает — ему это нравится. — Я же извинился. Тебе больше не придется замечать мои лажи на выступлениях — я не хочу, чтобы ты расстраивался. А еще я не хочу опять выслушивать эти истерики, поэтому... — Глеб медленно кладет свою руку на колено Данила, поглаживая. Младший закрывает глаза. Он знает, к чему все идет, и уже практически готов простить Голубина. После выступления просто расслабиться таким образом — самая лучшая награда. — Глеб, мы сейчас ведь разговариваем о серьезных вещах, — Бумагин выдыхает и, набравшись силы, убирает руку со своего колена. Фараона это не останавливает. Голубин вновь рукой проводит по колену и выше — по стороне внутреннего бедра, опаляя дыханием щеку Панка. Данил опускает взгляд на джинсы друга, спущенные до ягодиц (Боже, этот их стиль), теперь так бесстыже обтягивающие стояк. Глеб пробирается рукой под безразмерную футболку Данила и ласкает его худощавое тело — грудь, живот, низ живота. Пальцы почти под джинсами, но вовремя начинают снова возвращаться на живот, выводя какие-то узоры, касаясь только кончиками пальцев, вызывая мурашки. — Малыш, я понимаю, но я так... — Глеб начинает целовать шею друга, языком касаясь уха и целуя участки за ним. Панк, кажется, тает от его прикосновений и больше ничего не говорит, только откидывает голову влево, чтобы было удобнее. — Хочу тебя. — Слушай, я не собираюсь трахаться с тобой, ты опять, — Данил резко замолкает, пытаясь проследить за пальцами, которые уже оттягивают резинку трусов, — ты опять заставил меня переживать. Глеб не слушает. Ему плевать. Он просто хочет добиться своего, и у него это получится (разве кто-то сомневался?). Панк поворачивает голову в сторону парня, чтобы рассмотреть лицо поближе (чтобы убить одним взглядом). Тот, не теряя возможности, касается его губ своими. Этот сладкий миг. Они целовались всего несколько раз, хотя трахались намного больше. Но именно сегодня Глебу так захотелось сделать это: прикоснуться к манящим пухлым губам, чувствуя запах и привкус сигарет. Словно по щелчку, Голубин начинает действовать грубее. Он буквально заталкивает свой язык в рот Панку и поглаживает его член, не снимая того, что могло бы помешать. Ему все равно. Просто абсолютно плевать. Действие от наркотиков постепенно проходит, но теперь есть новая зависимость — тело этого красавца. Ему чертовски сильно хочется прямо сейчас, в этой гримерке, выебать его, как никогда раньше. И он сделает это. Панк стонет протяжно и до ужаса пошло. Рука Глеба покидает свое прежнее место, язык больше не исследует рот парня, и Данил не понимает, почему все закончилось так быстро. Голубин теперь не отрывает от Бумагина взгляда и медленно облизывает свои пальцы. Все снова возвращается на свои места. Глеб пальцами правой руки поглаживает головку члена, пытаясь сделать все как можно приятнее и нежнее, а язык, в свою очередь, сплетается с языком младшего. И парень действует все настойчивее. Комнату наполняют звуки влажного поцелуя и уже заведомая атмосфера секса. — Глеб, блять, я не буду с тобой спать, ты понимаешь это? — Панк вырывается и отодвигается от парня как можно дальше. Глеб выдыхает и непонимающе смотрит на Бумагина. Что за вранье, у него стоит колом просто, как это не будет? Хватит обманывать себя, Панк, ты течёшь, как бесстыжая сука. — Тогда чего ты хочешь? — Глеб в замешательстве. Что с этим парнем не так? — Я хочу, чтобы ты сейчас же встал на колени и отсосал мне. И я подумаю, хорошо ли ты умеешь извиняться, — проговаривает Даниил, и в его голосе слышатся нотки уверенности и грубости; это ведь просто маска. Он уже давно не злится, потому что знает, что Глеба, мать его, Голубина уже ничего не исправит. Глеб застывает на несколько секунд, но тут же приходит в себя и теряет дар речи, просто смотря на младшего впритык. Окей, он слегка в шоке от такого громкого заявления. Голубин не был готов к тому, что этот длинноволосый красавчик с карими глазами позволит себе сказать такое. И Глеба это еще больше завело. Может, ему нравится, когда к нему обращаются, как к шлюхе и ставят на колени? — Ладно, — он готов это сделать, он готов сделать все, чтобы чертов Панк стонал. Глаза Данила расширяются, когда Голубин встает со своего места, раздвигает ноги младшего и садится между ними на пол. Так, чтобы его лицо находится на уровне живота. Все для личного, блядь, удобства. — Ладно? — Бумагин не верит своим ушам и глазам. В этот момент руки Глеба проходят по его бедрам, приближаясь к паху, и поглаживают уже вставший член через джинсы. Данил расслабляется и решает ни о чем не думать. Закрывает глаза и отдается свои ощущениям, вспоминая тот первый раз, когда Глеб точно так же стоял и отсасывал, как капельки пота стекали по его лицу, с каким рвением и страстью он делал это. Глеб впервые поднимает на парня глаза и немного приподнимается, чтобы поцеловать его. Поцелуй выходит влажным, грубым и оба они отлипают друг от друга с пошлым, причмокивающим звуком. Данил отстраняется первым, кладет руки на плечи Глеба и настойчиво опускает того вниз; он на пределе, ему срочно нужна разрядка. Сколько можно тянуть? Его терпение далеко не железное, да и выдержка тоже. Глеб только усмехается, но позволяет руководить собой, его лицо находится прямо напротив паха, и он медленно вытаскивает член друга. Проводит рукой по всей длине и размазывает капельки по стволу. Данил вздрагивает и выдыхает. Наконец-то — долгожданное наслаждение. — Возьми его в рот и хорошенько постарайся, как ты умеешь, — он почти шипит, когда оказывается уже не в состоянии разговаривать нормально, а Глеб все еще не делает того, чего должен. Голубин просто мучает парня, поглаживая рукой член, проводя по нему сверху вниз плавными движениями, затрагивает яйца, даже прикасаясь язычком к головке, лаская уретру. — Отсоси мне, я сказал, — Данил просто хватает Глеба за волосы и грубо вставляет ему член в рот по самые гланды. Он любит жесткость, и Голубин знает это. Знает, чего тот хочет. Глеб перехватывает всю инициативу и начинает сосать, расслабляя горло, принимая член полностью. Периодически он останавливается, посасывая слегка медленнее, выпуская ствол. Фараон обводит язычком головку и снова заглатывает член. Он не выдает себя; не выдает того, что горло жутко саднит. Закатывающиеся глаза любовника и стоны, ласкающие слух, стоят того. Глеб делает все очень аккуратно, стараясь не зацепиться зубами, доставить нереальное удовольствие и получить это прощение. Панк отпускает волосы Голубина, распадающиеся по сторонам, и сжимает диван по обе стороны от себя, продолжая наслаждаться тем, как профессионально это мальчик вылизывает его член. Будто всю жизнь этим занимался. Он готов обижаться на него каждый день, чтобы получать такое наслаждение и каждый раз заставлять его сосать. Глеб сжимает рукой член парня, быстро начинает надрачивать и при этом ласкает язычком головку. Он делает все возможные движения, которые могут доставить удовольствие. Быстро дрочит, заглатывает член и высовывает язык, лаская мошонку, круговые движения вверх вниз по позбужденному половому органу. Панк на грани, он шепчет «Я хочу кончить, позволь мне кончить. Быстрее дрочи, неженка, блять». Глеба этот выводит, он набирает темп, и оголяет живот Панка, чтобы сперма оказалось на его подтянутом животе. Спустя несколько секунд, Данил надсадно кончает с громким выдохом. Глеб улыбается, рукой касаясь собственного паха, и слегка его сжимает. Данил рукой пробирается под резинку его штанов, оглаживает ладонью стояк, и начинает дрочить Фараону. Глеб стонет в такт его движениям, закусывая губу, и подмахивает бёдрами. Комната наполнена до ужаса грязными, пошлыми звуками. Глеб изливается в руку Панка и целомудренно целует его в уголок губ. — Сука, ты ахуенный, — панк хватает бутылку воды, провожая взглядом довольного собой Глеба, и отпивает немного, натягивая штаны. — И сосешь ты тоже пиздато. — Если ты хотел, чтобы я тебе отсосал, мог бы просто попросить, нахуй мне твои истерики, — произносит Глеб и заваливается рядом, улыбаясь. Дьяволёнок. — Кто-то же должен тебя воспитывать, малыш, — проговаривает Панк, откидываясь на спинку дивана.