Мама, я был дельфином

Море шумело и рвалось, налетало белыми бурунами и бесстрашно разбивалось о прибрежные скалы, вспарывало мягкий песок, с шипением разлетаясь в стороны. С запада шла буря, и море чувствовало её, пело ей. Ваня тоже пел, орал во всё горло, размахивал руками, носился по берегу и прикладывался к какому-то дешёвому, отдающему кислятиной пойлу. Но ему это было нужно, поэтому он не заморачивался. Носки его кед давно промокли, а волосы спутались. Ветер крепчал. Больно бил по лицу, хлестал порывами. Ване было по одному месту. Он пил как чёрт и думал, что быть один на один со стихией круто. Это круче, чем сигарета взатяг, бухло с пацанами у какого-то левого падика (чтобы предки не спалили) или стрелялки сутками напролёт. Это круче почти всех его бессмысленных увлечений. Но не круче Дани. Море и Даня где-то на одном уровне. Ваня понимает это где-то глубоко внутри, но никогда не признается себе в этом. Это стрёмно и не по-пацански. Зато не стрёмно доёбывать Даню изо дня в день, чувствовать, как тот злится и всё больше его ненавидит. Самому подыхать от безнадёги и отчаянья. Мысленно просить прощения. Но всякий раз делать ебло кирпичом и спрашивать: «Ну, чё как, Данёк?» — и получать короткое и злое «отвали». Ваня помнит, как показал Дане море. Это был, наверное, один из самых мирных дней в их неспокойной жизни. Он подвёл его к самой кромке воды и раскинул свои руки, как будто хотел обхватить всю эту яркую синь. — Смотри, братан, вот оно, мощь стихии. Ваня ощущал себя здесь своим. Потому что чувствовал — море тоже любило его, пускало к себе. У Дани лицо было по-детски изумлённое, а за извечной насупленностью и серьёзностью уже проглядывал, как будто осторожно заливая каким-то внутренним светом лицо, дикий восторг. Он смотрел тогда, и Ваня готов был руку на отсечение отдать, что Даня тоже думал, что это круче ноута и всех технологий мира. А ещё Ваня знал, что его брат видел море первый раз в жизни. И почему-то тогда, в тот момент, его посетила странная мысль. Он показывал Дане море, а морю показывал Даню. Они лазили по всей округе до самого вечера. Ваня рассказывал Дане старые легенды, показывал самые красивые виды со скал, они даже нашли большой глубокий грот на северной стороне побережья. Даня, естественно, знал то да сё. Зачем рыбы уходят на нерест в море или почему именно здесь такие кораллы. Короче, умничал дофига. Но Ваню слушал так внимательно, будто боялся упустить какое-нибудь слово. А он, Ваня, тогда ощущал себя… странно. Он был не просто каким-то эгоистичным придурком, который только и может стрелять у бати бабло, он чувствовал себя таким важным, таким нужным, будто здесь без него, без Вани Иванова, никак. И от этого теплело в груди. Когда первые лучи заходящего солнца лизнули синюю гладь моря, Ваня залез на один из острых валунов возле берега и, смотря на горизонт, спросил у стоящего внизу Дани: — Ты знаешь историю о зелёном луче? Даня не знал. Или сделал вид, что не знал, видя насколько для Вани это важно. — Иногда на закате или на восходе, когда горизонт открыт, воздух чист, а на небе ни одного облачка, в море можно увидеть зелёный луч. Всего на несколько секунд… — Ваня прервался, вглядываясь в бесконечный горизонт, будто там, на границе заходящего солнца и бескрайнего моря, вот-вот должно было полыхнуть зелёным. — Но мне бы и столько хватило. Зелёный луч — моя мечта, понимаешь? И я когда-нибудь его увижу, — Ваня неожиданно смутился от своей откровенности и замолчал. — Мы вместе увидим, потому что я тоже хочу посмотреть. Не тебе же одному глазеть на такое чудо света, — весело ухмыльнувшись, Даня поднял голову вверх и посмотрел ему прямо в глаза, пронзив этим я-в-тебя-снова-поверил взглядом до самой сути, до каждой частички его тела. Ваня хмыкнул и широко, так по-доброму улыбнулся. Ветер доносил запахи знойного летнего вечера, где-то в траве стрекотали кузнечики, а вдалеке, в море, пронзительно кричали дельфины. А потом. Потом Даня всё-таки съебал в Гомель. Всё смешалось в какой-то калейдоскоп. Ваня обнимал мам-Лиду, жал руки деду и папе-Лёхе, что-то говорил в свойственной ему манере Дане. Тот почему-то молчал, только кивал и отводил глаза. А потом, уже на пороге, вдруг крепко и сильно обнял Ваню и, отпустив, развернулся, сбежал по ступенькам и больше не оглянулся. Когда машина скрылась за высокими коваными воротами, Ваня ещё долго стоял на крыльце и чувствовал себя потерянным, брошенным. Преданным. Он уехал к морю, нагнав бате про олимпиаду по английскому и решение взяться за ум. И сейчас, наконец усевшись прямо на мокрый песок, Ваня смотрел, как дельфины, предчувствуя бурю, уходили в океан. Их спины влажно блестели под свинцовыми тучами, когда они прыгали высоко вверх над водой, а движения были быстрыми и слаженными. — Все дельфины в ураган, в ураган, в урага-а-а-н Уплывают в океан, в океан, в океа-а-а-н. Лишь один из них отстал… — негромко напевал парень и вдруг, подскочив, закричал: — Э-э-э-й, дельфины! Вы бросите своего товарища? Ему вдруг тоже захотелось быть как они, плыть только вперёд, где нет боли и отчаянья, жрущей изнутри тоски и опустошённости, а есть только ты, твоя стая и морская стихия. Но животные были безучастны, они уплывали всё дальше, пока совсем не скрылись за серыми волнами. А Ваня, зайдя по колени в воду, всё смотрел на темнеющий горизонт и надеялся, что море его не предаст.