Амстердам и летняя любовь

Луи ступает на землю в Схипхоле в половину шестого по местному времени. Часы на его руке отстают, но ему плевать на это так же, как на просыпавшиеся орешки в кармане и отрывающуюся подошву ботинка. Аэропорт наполнен суетой, спешащими людьми и скрипом колес. Куча магазинов с сувенирами, кафе и сидений для ожидания. Луи получает свой багаж, выходя, наконец, в зал. Он, черт возьми, в городе свободы, но может думать лишь о чашке кофе. Хотя, парень не спит восемнадцать часов подряд, его глаза слипаются, так что это простительно. Он ищет Старбакс, которых тут два, на карте, хотя было бы достаточно просто повернуться, чтобы увидеть зеленый значок. Луи чувствует себя мухой поздней осенью и немного идиотом. Очередь движется медленно, окутанная запахом кофе и карамельного сиропа. О том, что сейчас не конец декабря и не нужно заказывать ореховый латте, заматывая шею шарфом, напоминают только вывески с рекламой летнего меню. Луи рассматривает розовый холодный чай девушки с такими же яркими волосами и пирсингом, когда наступает его очередь. В американо, что готов спустя пару минут, нет сахара, а еще имя на стаканчике написано неправильно, но Томлинсон не обращает на это внимания. Он делает первый глоток, ощущая знакомую горечь на языке. Теперь можно почувствовать себя человеком. Третья часть напитка оказывается в мусорном баке, когда стрелка часов касается цифры семь. Автобус прибывает через шесть минут, а опаздывать — не лучшая идея. Амстердам встречает Луи красными буквами с признанием в любви к этому городу, запахом мокрого асфальта и теплым летним дождем. Теперь у него есть лето длиной в две недели и билет в кармане в обратную сторону — чистое воплощение отчаяния. Но не хочет думать, что дата, стоящая на нем, когда-либо наступит.

***

Когда Луи просыпается, ему кажется, что он проспал десять минут или же не спал вовсе. Все тело ноет, а ноги неприятно ломит. Он что, уснул в самолете? Но на ресницах солнечные лучи, перед глазами потолок цвета крема, а руки касается легкая занавеска. Итак, засыпать в одежде — не лучшая идея. Луи думает, что у него синдром утомительного сна или нечто подобное, о чем писали в каком-то журнале в зале ожидания, но он не уверен, потому что не разбирается в этом. Утро начинается с теплого душа, мятного леденца вместо чистки зубов и кипящего чайника. Он высыпает пакетик сухого молока в чашку, осматривая номер. Это строгий стиль с оттеками жемчужных ромашек и молочного шоколада. Над кроватью висит картина с пожеланиями доброй ночи на трех языках, а вазочка одиноко стоит на тумбочке. Когда солнце поднимается выше, больше не заглядывая в окна, а сравнивать рассыпанный сахар с Млечным путем больше не имеет смысла, Луи решает выйти из номера. В холле пахнет сырниками, остатками утра и немного влагой. Здесь пусто, не считая рыбок в аквариуме, но все равно уютно. Диваны цвета французской ванили с подушками, автомат со сладостями. Это место идеально для того, чтобы рассказывать друг другу истории жизни, кроша на пол миндальным печеньем. Луи нравится этот стиль, и он достает телефон, фотографируя, потому что хочет такой же в своей квартире в будущем. Парень не находит никого на рецепшине, поэтому берет маленькую карту со стойки, выходя на улицу. Он снова включает камеру, теперь направляя ее на двухэтажное здание отеля. Ему ведь нужно что-то, что будет напоминать о том, что это не было сном, верно? Слишком громкий для утренней улицы щелчок прерывает мужской голос. Если бы голоса сравнивали с едой, этот был бы молочным коктейлем или хрустящими вафлями. Определенно, вафлями. — У тебя есть разрешение на это? Луи хмурится, не понимая. Похоже, Амстердам не совсем город свободы. Томлинсон прячет телефон в карман, смотря на парня, что стоит, облокотившись о стенку. — Прости, что? — Ты только что фотографировал отель, — еще медленнее, так что теперь это замороженный йогурт, говорит он. — Я спрашиваю: есть ли у тебя разрешение на это? Даже если Луи не искал проблем, он нашел их. — Я не знал, на самом деле, — бормочет он. — Мне стоит удалить то, что я снял? Парень качает головой, отвечая с сожалением. — Боюсь, что единственный выход теперь — вызвать полицию. Что, черт возьми, происходит? Луи не сможет подобрать слов, молча открывая рот. Ситуация становится еще лучше, когда незнакомец начинает хихикать. Голубоглазый слишком запутан теперь и думает о том, что кто-то из них сумасшедший. И это определенно не он. — И почему у меня не было с собой камеры? — голос сливается с нотками смеха и звучит уже другими цветами. Если бы звуки имели цвета, конечно. — Тебя просто нужно увидеть сейчас. — Стой, так… — Это была всего лишь шутка, парень, успокойся, — он продолжает улыбаться, пока в уголках его глаз маленькие росинки слез. — Дурацкая шутка, — ворчит Луи, возможно, лишь немного смущаясь. — А кто ты вообще такой? — Меня зовут Гарри, — представляется он, пока солнце отражается в глазах. Луи рассматривает веснушки на его щеках. — Я Луи. — Я почти уверен, что ты не здешний, верно? — Нет, эм, я турист, — Томлинсон морщится под конец. Он ненавидит это слово. Шум мотора раздается со стороны дороги, разрушая тишину. Пыль поднимается к облакам, пока мелкие камушки отскакивают к обочине. Прежде, чем Гарри успевает открыть рот, Луи перебивает его чем-то вроде «Прости, мой автобус», после чего бежит к остановке. Только на сидении, рассматривая разводы от дождя на стекле, голубоглазый понимает, что не узнал о парне ничего, кроме имени. Но ему кажется, что этого достаточно. (Достаточно, чтобы до конца дня где-то в голове сознания хранить мысли о нем.)

***

Завтрак в миске напоминает космос, нарисованный в энциклопедии с цветными картинками. Гранола, плавающая в молоке — звезды, а кусочки клубники — планеты. В зале почти пусто, не считая девушки с ноутбуком и пожилой пары, но Луи слишком увлечен, чтобы заметить, ложкой смещая ягоды с орбиты. Его заставляет отвлечься лишь ощущение присутствия кого-то рядом, а потом и голос. — Вам принести еще –оу. Луи поднимает голову, и действительно, оу. Когда их глаза встречаются, Гарри улыбается, садясь напротив. Это не может закончиться хорошо. Хотя бы потому, что в волосах парня повязка, а белая футболка позволяет рассмотреть рисунки на руках. Это немного больше, чем искусство. — Привет, — произносит он, когда убеждается, что все внимание Луи отдано ему. — Не то, чтобы я был против, — вместо приветствия начинает шатен, откладывая ложку, — но что ты здесь делаешь? — Хм… работаю? У меня есть немного свободного времени этим летом, так что подзаработать здесь — прекрасный вариант. — И на что же ты собираешь? — Луи действительно заинтересован, чуть наклоняя голову. Глаза Гарри загораются светлячками, когда он отвечает. — Я хочу в Италию. Знаешь, пляжи, лазурное море, силуэт Везувия на закате. У меня нет возможности купить там домик на берегу, но неделя сделала бы меня счастливым. Понимаешь? Томлинсон кивает, хотя нет, он не понимает. Он никогда не мечтал об Италии и о домике на берегу моря. Луи выдыхает, забывая о космосе в завтраке, готовый слушать рассказы о зеленых холмах, песке под ногами и перистыми облаками вечность. (Он узнает о голубых мечтах, истории шрамов на коленках и о помятых бумажках с текстами песен в карманах, прежде чем уходит. Теперь ему кажется, что этого никогда не будет достаточно.)

***

Осознание того, что уже пятница, падает на Луи снегом в июле и волнами цунами на берегах Японии. Осталась половина от всего времени здесь, и возращение домой — худшая часть путешествий. Луи старается не думать об этом, избегая календарей. — Итак, — заявляет Гарри, выпутывая шатена из тумана мыслей. Он все так же садится напротив, ставя две чашки чая на деревянный столик. (Ему — персиковый, себе — земляничный.) Томлинсон каждый день пытается угостить парня завтраком, а тот каждый день отказывается. Но они всегда пьют чай за его счет. — Итак, — поддерживает голубоглазый. — Сегодня пятница, — продолжает парень, пока его глаза все еще горят. Луи не хочет, чтобы они когда-либо потухали. — У меня короткий день, так что, возможно, ты бы не отказался от прогулки по ночному Амстердаму? — Ты приглашаешь меня… — Да, — не дослушав вопроса, отвечает Гарри. Томлинсон прикусывает губу, соглашаясь. (Теперь он думает, что стоит изменить в словаре определение слов «мечта» и «счастье».)

***

Прощальные лучи солнца янтарно-желтые, мягкие и немного печальные. Блики от них напоминают потеки абрикосового мороженого. Луи не уверен, что чувствует, когда они выходят через турникеты метро. Здесь пахнет свежестью и дорогими сигаретами, а еще прохладно из-за Северного моря рядом. Он обнимает себя, покрываясь мурашками, пусть сейчас и август. И Томлинсон ни разу не думает о том, что хотел бы прогуляться к порту, позволяя Гарри греть его руки. Они бы наблюдали за кораблями, что отправлялись на поиски надежды, и холодными брызгами. (Но если бы сейчас упала звезда, это было бы единственным его желанием.) Но на небе нет звезд, лишь молочно-белый месяц, повисший в выцветающей летней голубизне. Поэтому парни заходят в KFC неподалеку, беря заказ с собой, чтобы потом сесть на центральной площади, провожая солнце. Луи щурится, рассматривая парня рядом. У него жирные от масла губы и остатки сырного соуса на подбородке. — Как насчет квартала Красных Фонарей? — спрашивает Гарри после еды. Появившийся на щеках румянец в закатных лучах почти сияет. — Боже, Гарри, мы же в Амстердаме, — стонет Луи. — Что может быть банальнее? — Я ведь не предлагаю тебе заняться разведением тюльпанов, — фыркает брюнет. — Брось, тебе понравится. (И мягко ступая по асфальту, Луи не понимает, во что влюбляется сильнее — в Амстердам или в Гарри.)

***

Прозрачный пар поднимается вверх, оседая на линзах. Это выглядит словно летний туман или холодный вечер в Лондоне. — А вот и я, — доносится откуда-то сверху, и Луи поднимает голову, моргая, зная, что это не поможет. За этим следует хихиканье, после чего парень чувствует легкий ветер от движения рядом с лицом. Гарри снимает с него очки, а мир вокруг превращается в размытое пятно. Сам зеленоглазый выглядит словно нечеткий снимок, когда при съемке дернулась рука, но в котором есть нечто особенное. Именно такой хочется носить во внутреннем кармане пальто, позволяя уголкам стираться. — Почему ты так долго? — спрашивает Луи, пока Стайлс протирает его очки. Это утро среды, и они сидят в небольшом кафе на берегу одного из каналов. — Луи, все приезжают в Амстердам, чтобы совершить тур по каналам. Ну, или же сделать что-то нелегальное, — он снова хихикает. — Как думаешь, какие тут будут очереди? Луи опускает взгляд вниз, к чашке, не желая сильно нагружать глаза, которые и так начали слезиться. Теперь ему кажется, что звезды из завтраков поселились в парне напротив. Гарри возвращает очки, и теперь парни встают, забывая о напитках, идя по улице, окутанные амстердамским утром. (Поездка на маленьком катере наполняет легкие влагой и сыростью, а мелкие капельки оседают на волосах. Они проплывают под мостом, и Луи хочется впитать город в себя, начиная с домиков на воде до закатов на площади. Он видит в глазах Гарри все оттенки зеленого, а на губах — вишневый сад, и это может считаться счастьем. Билеты домой хочется порвать и выбросить в воду, но вместо этого они делают это с сердцем Томлинсона.)

***

Последняя ночь в Амстердаме должна быть наполнена грустью, небом без звезд и горечью остатков вина со дна. Но вместо этого парни выбрасывают полупустые бутылки, устраиваясь на балконе и стараясь забыть обо всем. Гарри сидит, поджимая к себе ноги, роясь в рюкзаке, прежде чем достать пакетик оттуда. Он кусает губы, а глаза чуть прикрыты. Луи хочет целовать его до лунной пыли в легких. — Один на двоих? — спрашивает он, и Томлинсон кивает в ответ. Гарри крутит косяк, передавая парню, позволяя ему сделать первую затяжку. Дым тонкой струйкой поднимается вверх, теряясь где-то в облаках. Они передают самокрутку друг другу, позволяя пеплу осыпаться на ноги, а дымке покрывать сознание. Пахнет ночью, жженой травой и все той же свободой. Луи уже не уверен, от чего чувствует эйфорию — от травки или от парня рядом. — Давай сбежим, — шепчет Гарри, когда они лежат, пытаясь найти созвездия в небе. — Сбежим и станем грабителями. — Ммм, — отвечает Томлинсон, концентрируясь на голосе парня. — Хочешь преступной жизни? Погони, фейковые паспорта, менты на хвосте? — Звучит весело, правда? — он хихикает, рисуя пальцем на груди Луи. — Как думаешь, насколько трудно украсть картину из Лувра? — Почему ты вообще спрашиваешь об этом, когда мы в Амстердаме? — Потому что я хочу увезти тебя в Париж. Луи, кажется, уже чувствует сакуру в своих венах. — Это ведь город любви, — размышляя, зачем-то говорит он. — Я знаю, — шепчет Гарри. — Потому что я влюблен в тебя. Внутри Томлинсона взрывается галактика и тут же рождается новая. Луна больше не контролирует приливы, а птицы летят на север. Он списывает все на галлюцинации. Но это не они. Не тогда, когда младший касается губами его шеи, поднимаясь на скулы. Не тогда, когда смотрит блестящими глазами, в которых не видно радужку из-за широких зрачков, почти моля поцеловать. — Гарри, мы оба под травкой, — отвечает Луи, ловя остатки разума. — Это не то, чего бы ты хотел на самом деле. — Я хотел этого всю неделю. Или вообще, с самого начала, — Стайлс теряется во времени. — Пожалуйста. — Нет, не сейчас… — У нас не будет «потом», Луи, — перебивает он, пока его глаза кажутся мокрыми. Луи не контролировал себя, когда запускал руку в темные волосы, касаясь своими губами чужих. Ни когда чувствовал привкус сладости и дыма, проникая в рот Гарри. Ни когда шумно выдыхал, не желая отстраняться. В поцелуе было собрано тысяча осколков разбитых сердец со всего мира, полнейшая безрассудность и последние крупицы надежды. Они целовались словно в последний раз, отрываясь друг от друга, и затуманено улыбаясь, желая почувствовать легкость, что уже не могла быть прежней. Потому что это и был последний раз.

***

Когда Луи просыпается от будильника в три утра, ему все еще кажется, что это сон. За окном идет дождь, его голова болит, а рейс сегодня на шесть. Он вяло идет в душ, надеясь, что вот-вот проснется. Но этого не происходит. Вместо Гарри заходит к нему через полчаса, шепча о том, что уже заказал такси. Луи думает, что если сейчас выйдет под дождь, то растает, ведь не чувствует своего сердца.

***

Он находит себя на металлических сидениях в аэропорту. Здесь тихо и пусто, лишь капли дождя барабанят по стеклам, создавая музыку. Его руки мерзнут, во рту отвратительный привкус, а под глазами мешки. Гарри сидит рядом, сжимая пальцами горячий стаканчик из автомата, потому что все кафе еще закрыты. Он понимает, что это конец, потому что его лето закончилось, небо больше не пахнет свободой, а цветы сгнили. Объявление о посадке звучит еще хуже, чем утренний будильник. Парни встают, Луи надевает рюкзак на плечи. У него есть два варианта: Гарри, что поджимает губы, стоя рядом с ним, и трап до самолета, что больше напоминает дорогу в черную дыру. Томлинсон бы не думая выбрал первое, но никто не дает ему право выбора. — Я не хочу, чтобы ты оставался воспоминанием. — Никто никогда и не говорил о правиле «Все, что происходит в Амстердаме, остается в Амстердаме». Прощальный поцелуй становится последним. Он короткий, со вкусом разбитой любви, потому что у них нет вечности, о которой пишут в романах. У них нет даже чертовых пяти минут. Луи разворачивается, прощаясь, не зная, что еще можно сказать. Он не уверен, встретит ли еще этого парня в переполненном вагоне метро или на улице среди ярких лучей весеннего солнца. Он может быть уверенным только в одном: Гарри навсегда останется его летней любовью.