В душе как будто кто-то окурок об сердце потушил...

Всем известно чувство «неразделенной любви», с которым добродушно знакомят тебя сердцееды в самом раннем возрасте. Ваня Иванов уже вдоволь получил от них. Первой была миловидная Ариэль, которая кажется самым прекрасным и безобидным созданием на свете. Но знали бы вы, сколько невинных юных сердец она растоптала в пух и прах. За ней следовали ещё пара девушек, которых Ваня, как он думал когда-то, по-настоящему любил. Мама Полина прожужжала ему все уши этим «прекрасным» чувством, о том, как здорово найти свою родственную душу и жить долго и счастиливо, как они с папой Антоном. Как Лида с Лёшей. Как Даня с Элей… Правда, последние ещё не были замужней парочкой, но всё к этому шло. Они искренне считали, что являются соулмейтами друг друга. Ване хотелось испытывать счастье и радость за них, но в его душе не осталось ни капли места для светлых чувств. Всё было прогнившим, медленно убивающим его изнутри. Поэтому Ваня и не собирался останавливать этот мучительно-сладкий процесс. В каком-то смысле, ему даже это нравилось, мазахистские замашки, наверно. Да, шатен с очаровательнейшей улыбкой на всём белом свете, похоже, и вправду был мазохистом. Потому что он обожал тушить сигаретные окурки об свою руку. Это уже превратилось в его маленькое секретное хобби, такое запретное, что хотелось заниматься этим без конца. Почему Ваня так поступал с собой и с соулмейтом, которого он в жизни не видел? Потому что ему было плевать уже на всё и всех, даже на ту самую легендарную родственную душу, которая могла находиться на другом конце Земли. Плевать, потому что этим соулмейтом не являлся Даня. Шатен был уверен в этом так же, как и в том, что на руках у него по пять пальцев. Родственная душа Данилы это Эля, давно известный всем в их гимназии факт. Ваня не знал, как они удостоверились в этом и знать не хотел. Он уже давно не был тем жизнерадостным, обаятельным, милым парнем, каким его знают все друзья и родственники. Ваня перестал шутить по поводу и без, гораздо меньше общался с людьми в общем, начал в три раза больше курить и тушить эти долбанные окурки себе об руки. На левой уже не хватало места для нового ожога, поэтому Ваня приступил к уничтожению правой руки. Когда-то он узнал, что физическая боль помогает заглушить душевную, и большинство подростков предпочитают резать себе вены. Но Ваня не был таким. Ему не хотелось истекать кровью каждый раз, потому что он знал, что если и будет резаться, то глубоко, так и до смерти не далеко. А разбивать сердца родителям он не хотел. Данила стал той самой причиной, из-за которой появились мазахистские наклонности у Вани. Шатен не мог спокойно смотреть на Даню, сразу возникало чувство в душе, как будто кто-то окурок об сердце потушил. Пару раз Ване хотелось воплотить это ощущение в реальность. Он расстёгивал белоснежную рубашку до середины, зажигал сигарету, выкуривал её чуть больше половины и собирался тушить об грудную клетку, прямо там, где находится злосчастная причина всех его страданий. «Не будь у меня сердца, я бы ничего не чувствовал, ведь так?» — думал он иногда. И был прав, потому что мёртвые ничего не чувствуют. Ваня им завидовал. Ничего не подозревающий сердцеед Данила так и продолжал изо дня в день медленно убивать Ваню. Своими взглядами, невесомыми прикосновениями, одним единственным, не удавшимся поцелуем, который запал в сердце Вани навсегда. Лёгкое прикосновение губами не могло объяснить той невероятной волны самых чудесных ощущений, что испытал Ваня в тот момент. Он думал, что это была Эля, но в ту самую секунду, когда он снял маску, весь его мир просто разрушился. Полетело к чертям всё, что строилось так долго. Эти выдуманные чувства к Эле, все моральные и принципиальные устои общества, понятие любви и родственной души. Вот что называется переломным моментом в жизни. С тех самых пор, Ваня очень изменился. И единственный, кто не задавал вопросов, был Даня. Ему было либо просто неинтересно, либо страшно спрашивать что-то. Потому что Ваня стал грубым и с виду абсолютно бесчувственным. Каждый день после уроков, а иногда и во время них, шатен заходил в какой-нибудь левый подъезд, где не было консьержек и ворчливых бабок, поднимался на тринадцатый этаж и курил. Все проблемы и чувства, накопившееся за день, он выпускал из своих лёгких вместе с сигаретным дымом. Становилось и вправду проще, но не надолго. То, что помогало сильнее, приносило физическую боль. Ваня знал, что все эти шрамы отпечатываются и на руках соулмейта и надеялся по ним когда-нибудь вычислить его. Затем, разочаровавшись, плюнуть ему в лицо и послать на хрен, потому что кроме Дани никто ему не был нужен. Только этого русоволосого парня с отливающими медью волосами, он хотел представлять рядом с собой. Но все эти глупые запреты, закон РФ, унижение нетрадиционных пар в стране очень сильно давили на него. Словно пресс они плющили Ваню, заставляли молчать о своих чувствах и мечтах. Плевок в душу, огромный указатель с неоновой подсветкой и надписью, что ты изгой. Но приходило ли в голову Ване то, что Данила такой же? Конечно, ведь все мы наивные мечтатели в глубине души надеемся на счастье. Он бесконечное множество раз пытался посмотреть на руки Дани, заметить хотя бы один такой же круглый бледно-фиолетовый ожог. Но сколько он ни пробовал, ничего не замечал, ибо этот непозволительно миловидный зануда постоянно ходил в рубашках и свитерах, полностью скрывая руки от посторонних взглядов. Ваня иногда думал попробовать оставить ожог на более видном месте, но тогда вероятность того, что он подставит сам себя возрастала. Если мама Полина или Лида увидели бы эти фиолетовые пятнышки, красующиеся по всей руке Вани, они бы давно отправили его в психушку. А он боялся этого больше всего — находиться так далеко от Данилы. Хоть в последнее время Ване больше нравилась тишина, уединение и покой, в компании русоволосого ботана ему было на удивление очень уютно. Ваня удивлялся тому, как на него действует Данила. Умиротворяет, дарит спокойствие на душе, но и вместе с тем лёгкий трепет, ускоряющий биение сердца в разы. Это Ване хотелось называть любовью. Но он не мог, так как у Данилы уже есть соулмейт, не так ли? Рыжеволосая коктейльная девушка с именем диснеевской принцессы — Ариэль. Видеть Данилу в её компании для Вани было невыносимо. Ему хотелось взглядом пробуравить дыру в её животе, чтобы она на месте истекла кровью. Жестоко? Возможно. Но это было бы справедливой оплатой за все месяцы его страданий. А Данила ничего не замечал. Вёл себя так, будто понятия не имеет, что Ваня вообще существует. Непринуждённо разговаривал с родителями за завтраком, в тишине делал уроки, широко улыбаясь, смеялся над шутками своей девушки. Ване казалось, что это всё игра на публику, неискренние отношения. Но сказать ничего не мог.

***

В один день Данила сам понял, что Эля не его родственная душа. Месяц за месяцем на его руках появлялись кругообразные ожоги, отдающие жгущей болью по всей коже. Даня думал, что это Ариэль, до тех пор пока однажды на занятиях по танцам не увидел её белоснежно чистые от каких-либо изъянов руки. Безумная волна разочарования нахлынула на него в тот же момент, но он быстро принял это как факт, должность. Значит, был кто-то другой, страдающий душевной болью настолько сильно, что мог изувечить себя. И своего соулмейта в придачу. Каждый день Даниле приходилось терпеть эти истязания души своего соулмейта, и он честно не догадывался, кто это и почему так страдает. Прятал всю эту боль под маской хорошего сына, любимого парня, тихого брата и выдающегося ученика. Он никому не давал заглянуть за эти стены, скрывающие боль другого человека. Даня заметил, что это чувство разрывающейся на клочки души становится сильнее, когда он бывает дома и в школе. С чем это связано, парень не понимал, но пытался найти отгадку в сотни книгах о родственных душах. И что же у нас получается? Ваня — преданный, сотню раз брошенный, никому нафиг не сдавшийся избалованный щенок, а Даня — умело притворяющийся зануда, ботан, лжец и потерянный в этом мире человек. Кем быть, что делать, кого любить? На эти вопросы он никак не мог найти ответы, потому что не мог найти и своего соулмейта. От безысходности хотелось кричать, выложить всю правду и поставить точку на этом идеалиазованном мире, который Даня сам и создал. А ведь и вправду. Он сам во всём виноват. Может его родственная душа где-то поблизости, страдает, не имея возможности высказаться, потому что наш дорогой Данилочка настолько эгоистичен, что притворяется, будто уже давно нашёл своего соулмейта и счастливо живёт. Ты можешь лгать себе и остальным сколько угодно, но правда всё равно выплывет наружу. Рано или поздно. Это случилось спустя месяц. Даня переодевался в их с Ваней комнате, думая, что тот ещё в школе и не скоро вернётся. Он никогда не приходил домой сразу после уроков, у Вани же куча друзей, есть с кем провести время. А вот Данила решил сегодня забить на учёбу. Впервые. Да, и такие аномалии случаются. Разволновавшаяся Эля звонила уже около полусотни раз, но парню было плевать. Она такая же лгунья. В чём смысл продолжать поддерживать иллюзию? Даня решил полностью посвятить этот день поиску информации, которая помогла бы найти его родственную душу. В одной из книг он прочёл, что нужно внимательно изучить своё тело на наличие всяческих изъянов. Про ожоги Даня помнил, но подумал, что может есть что-то ещё. Снял свой бесформенный синий свитер и встал напротив зеркала. На нём остались лишь боксёры, тело было готово к исследованию. Данила кончиками пальцев провёл линию от начала левого плеча и до кисти. Везде эти чёртвы ожоги. Но затем он заметил кое-что ещё: неглубокий шрам на правом локте и еле виднеющийся синяк. Но когда он немного нажал на него, по всей руке будто бы прошёлся электрический заряд, парализуя всё ниже плеча. «Такой незаметный, но болючий, сука, до чёртиков». Колени в ссадинах. Пара мелких шрамиков на груди, словно оставшиеся после ветрянки. Потом он понял, что мизинец левой ноги очень болит, если пытаться его согнуть. Н-да, соулмейт его не самый осторожный человек на свете. «Ему вообще как будто плевать на своё здоровье». Почему Даня не замечал этого всего раньше? Был настолько слеп и занят своими проблемами, что закрывал глаза даже на собственное тело. На метки, которые давно могли помочь отыскать родственную душу. И всё бы ничего, если бы в тот момент Ваня бесшумно не открыл дверь в их комнату. Ожоги, ссадины, шрамы: они все такие же, как и у него самого. С минуту он молча стоял в дверях, пытаясь осознать увиденное. Наверняка это ошибка… Всё не так, Даня не может быть его соулмейтом, есть же какие-то отличия… Ваня закатал рукав ветровки, пока Данила не видит, нужно удостовериться. Глубокий порез и синяк у правого локтя одинаковые, как и колени в ссадинах. Результат неудачной практики катания на скейтборде. Но это было случайно, ничего особенного, все люди падают, стукаются и режутся; ненамеренно. А то, что имело значение — ожоги по всей левой руке, были сделаны специально. Из самых худших побуждений и душевных страданий. Слёзы медленно скапливались в глазах, грозясь политься безудержным ручьём по щекам. Даня его по-прежнему не замечал. Водил руками по своему телу так, словно видел его впервые. Ване стало так стыдно, больно и противно от самого себя, что он не смог сдержать глухого полустона, полу-всхлипа. Данила резко повернул голову в его сторону и с ужасом в глазах поспешил закрыться валяющейся до этого времени на полу одеждой. Но всё что было можно и нельзя Ваня уже увидел. Увидел достаточно, чтобы сорваться с места, побежать в общую ванну и запереться, сползти по холодному кафелю и безудержно разреветься. Всё это время он вредил не только себе, но и Дане. Каждый миллиграмм никотина и литр алкоголя, что Ваня вливал в себя, каждый удар кулаком об стенку, — всё это Даня чувствовал. Испытывал всю ту же боль. Данила должен ненавидеть его, мечтать, чтобы он исчез, но… — Вань, — три удара об дверь. — Ваня, открой, пожалуйста. Иванов закрыл глаза и замотал головой. Не откроет ни за что и никогда. Лучше бы он сдох прямо здесь и сейчас, чем терпеть всё это. Боль, чёрной дырой разрастающуюся в груди, где-то там, глубоко в душе и разрывающееся пополам сердце. — Прости, — очень хрипло и тихо произнёс он сквозь слёзы. — Прости, прости, прости, — шёпот, заставляющий Даню сжаться от беспомощности. Он посмотрел на руку, на каждый ожог и не сдержался. Впервые за всю свою чёртову жизнь, Данила Иванов заплакал от переизбытка чувств. «Боже, Ваня, что ты со мной творишь? Только посмотри на это… Я плачу. Кто бы мог подумать?» Он прислонился спиной к двери и уселся на пол. — Я не обижаюсь и не злюсь на тебя, — на удивление мягким и неуверенным голосом заговорил Даня. — Мне очень жаль. Жаль, что я был таким придурком и притворялся, что уже нашёл своего соулмейта. Жаль, что из-за меня тебе пришлось терпеть всю эту боль, и проходить через такое в одиночку. Жаль, что я был настолько слеп и эгоистичен… Не замечал, как тебе плохо, — Даня громко выдохнул и стёр очередную слезу с щеки. — Я не жду, что ты вот просто простишь меня и забудешь обо всём, — губы задрожали, и Даня уже не мог спокойно говорить. — Но прости, — его голос окончательно сорвался, звучал так жалко и прискорбно, что Даниле хотелось умереть прямо сейчас. — Прости, пожалуйста, — слова заглушались громкими всхлипами, пассивная истерика. Сердце Вани сжалось так сильно, что ему на миг показалось, будто он вот-вот покинет этот мир. Он почувствовал всю боль и сожаление Дани, каждую его слезу и мысль, проникся так глубоко, насколько это было возможно. Но открывать Ваня всё ещё не собирался. Не знал, как теперь смотреть на Данилу вообще. Что делать, как разговаривать и вести себя? За дверью наступила подозрительная тишина, последний всхлип прозвучал минуту назад. «Куда он пропал?» — подумал Ваня, и ему чертовски сильно захотелось отпереться и посмотреть на него. Пять секунд спустя, Ваня почувствовал укол боли на ладони, шикнул и посмотрел на руку. На правой ладони появился порез, кривая линия. — Что за?.. — пробормотал Ваня, но поток новой боли оборвал его предложение. От уже появившейся линии потянулась ещё одна, в другом направлении и гораздо длиннее. И тут до Вани дошло. До этого момента он никогда не ощущал боль своей родственной души, не видел её шрамов на своём теле. — Даня, — громко позвал он. — Даня, какого хрена ты творишь, — ещё одна линия. — Данила, прекрати, мать твою! — Ваня сорвался с места и заколотил в дверь. Он чувствовал ужасную, жгучую боль, но кричал Дане остановиться, чтобы Данила не причинял эту боль себе, ведь всё отражается. А на себя Ване было плевать до этих пор. Он в жизни больше никогда сигарету в руки не возьмёт. Но поток крови из порезов не прекращался, линии продолжали появляться на ладони. — Даня, чёрт тебя дери! — Ваня сорвался, закричал, что было мочи, но и это не помогло. Тогда он не смог больше сдерживаться, открыл дверь трясущимися руками и бросился к Даниле так быстро, как только мог. Выхватив канцелярский нож из рук парня, Ваня взял его лицо ладонями и заставил смотреть себе в глаза, чуть ли не соприкасаясь лбами. — Ты совсем с ума сошёл?! Никогда не смей так больше делать! — орал Иванов, что было мочи, что у Данилы аж сердце остановилось на миг. — Тебе, значит, можно, а мне нет? — недовольно спросил Даня, оттолкнув Ваню, и отвернулся к окну. Гораздо проще сейчас посмотреть, что на улице происходит, чем видеть всю эту боль и сожаление в Ваниных глазах. Таких глубоких, светло-карих, больших-больших. Так странно, что раньше Данила не обращал особо на это внимания, хотя и прекрасно знал о всех деталях внешности «брата». Запрещал себе даже думать о нём. Ваня растерялся от тактики, а-ля «лучшая защита — нападение». Сглотнул, наконец, вставший поперёк горла ком и громко выдохнул. Осознавал все свои ошибки и откровенную тупость вперемешку с эгоизмом. Пока он пытался подобрать слова для извинения, Даня пробормотал: — Ты бы посмотрел для начала, что я вырезал-то… Ваня нахмурился и осторожно поднял ладонью вверх правую руку. Из-за смазанной и успевшей спечься крови было не совсем понятно, что же всё-таки за ней скрывается. Намочив палец слюной, Ваня постарался немного стереть кровь. Когда наконец начали проглядывать чёткие линии, его сердце будто замерло. Он осторожно поднял свой взгляд на Данилу, и губы дрогнули в слабой, но такой, чёрт возьми, искренней улыбке, что тепло разливалось по всему телу. Даня наконец повернулся к нему лицом. — Я был таким наивным. Говорил всем, что Эля моя родственная душа, чтобы иметь хоть кого-то. А это всегда был ты. Поддерживал меня, веселил, укрывал по ночам, даже объяснял иногда что-то, чего я не понимаю в плане отношений… А я закрывал на это всё глаза. Думал, что так и должно быть у «братьев», что все люди такие. Но нет. Таким был только ты. Всегда. — Данила вплотную подошёл к Ване, избегавшему его взгляд. Немного приподняв его голову за подбородок большим и указательным пальцем, Даня заставил посмотреть его себе в душу глаза и взял за руку, на ладони которой было вырезано красное из-за крови сердце. И их сердца воссоединились. — Теперь будем только мы.