Будь моей... соседкой.

Лекса бродила по вечернему городу с почти пустой бутылкой виски, которую не могла допить на протяжении получаса. Спутанный ком мыслей, эмоций и чувств, застрявший в голове, мешал ей нормально функционировать и поэтому все, что она сейчас делала, происходило на автопилоте. Ноги сами привели её к набережной, которая слабо освещалась сгорбившимися от холода фонарями. Кожаная куртка не спасала хрупкое тело шатенки от пронизывающего ветра, который заставлял волны залива шумно разбиваться об гранитные плиты. Лекса поднесла к своим искусанным до крови губам бутылку и сделала несколько больших, жадных глотков, в попытке спастись от необычайно холодного августовского вечера алкоголем. Он обжигал внутренности, превращая в пепел глупые мысли о блондинке, которые заполнили голову Вудс. Спустя несколько минут пустая бутылка с яростью была разбита о парапет, рассыпавшись на сером граните десятком, а может и сотней, блестящих в тусклом свете фонарей созвездий. Вудс медленно достала из кармана куртки пачку сигарет, в тоже время устроив там же поиск любимой зажигалки марки «zippo» с гравировкой в виде мотоцикла харлей Дэвидсон. Именно на таком мотоцикле ездил её отец. Самый востребованный адвокат Нью-Йорка утром целует на прощание свою жену, садится на своего железного коня и, рассекая прохладный воздух, несется по пустынным дорогам к зданию Городского Суда. Лексе хотелось, чтобы это были её личные воспоминания, но про родителей она знала только со слов других людей. Джозеф и Виктория Вудс погибли в автокатастрофе, когда их дочери Александрии едва исполнилось три года. Девочка по решению коллег собственного отца сразу же была направлена в интернат. Мрачное здание, над которым, казалось, всегда было серое небо, стало личным адом для ничего непонимающего ребенка, который просто хотел, чтобы мама забрала его оттуда. Спустя несколько месяцев, которые маленькой Лексе показались вечностью, её опекуном назначили лучшую подругу Виктории Вудс, Анью Маккензи, которая сразу же поспешила увезти девочку домой из сырого, пропахшего гнилью места. Анья, никогда не состоявшая в браке и неспособная иметь детей, отнеслась к Лексе, как к родной дочери. За исключением того, что собственным детям не рассказывают светлые воспоминания о погибших родителях перед сном. Всё было прекрасно, если конечно, можно так сказать, до того момента, как Лексе исполнилось 18 лет. Она с отличием окончила школу и поступила в Юридический Университет Нью-Йорка, она познакомилась с компанией старшекурсников, с которыми потом отрывалась по полной при помощи сигарет, алкоголя, а иногда даже и наркотиков. В один из вечеров, когда шатенка со своими друзьями завалилась на очередную вечеринку, ей позвонили с незнакомого номера и сообщили, что единственный оставшийся родной человек погиб в результате разбойного нападения. Лекса прекрасно помнит, как выжигали в тот день слезы невидимые шрамы на лице, помнит сколько выпила алкоголя, разливая его большую часть по кафельному полу в ванной и как сцепив зубы клялась, что найдет убийц Аньи и отомстит им. Полиция оставила это дело пылиться в архиве, четко дав понять, что подобными «мелочами» им сейчас заниматься некогда. И тогда Лекса, забрав свои документы под удивленные взгляды преподавателей и сокурсников, навсегда покинула университет, при этом выбив себе место в Полицейской Академии Нью-Йорка. И вот сейчас она стоит на набережной и молча наблюдает за тем, как нервно качается на волнах брошенный ею в воды залива окурок. Внезапно, Вудс с силой ударила ладонями по влажному камню парапета, чувствуя, как впиваются осколки в кожу рук. Она била с необыкновенной яростью, обидой и злостью, которые накопились у неё за столько лет на тех, кто её бросил. Родители, бросившие, так и не научив жить. Анья, бросившая просто так. Исчезла в один миг, будто её вообще никогда не существовало. Друзья, просто забившие на неё, когда она перестала быть веселой и активной, впадая в депрессию после очередных в своей жизни похорон. — Ненавижу, — просипела в пустоту Лекса, зажимая саднящие от порезов руки и чувствуя, как застрявшие в коже осколки впиваются глубже, — я из-за вас не умею жить. Только выживаю. И даже это у меня херово получается. Девушка шумно выдохнула, прекрасно осознавая, что дома придется сильно постараться, чтобы вытащить кусочки созвездий из кожи рук. Но это будет потом, а сейчас… Пора возвращаться. *** — Если хочешь, я могу остаться, — заметил Финн, застегивая пуговицы на рубашке. — Нет, не надо. Тебе еще вещи собирать, а я сейчас просто лягу спать и всё, — спокойно ответила Кларк, кутаясь в белоснежную простыню. — Ага, все-таки оторвала несколько, — довольно отозвался Коллинз, осматривая испорченную вещь, — тебя сегодня, словно подменили. Но мне это нравится. На самом деле, блондинка согласилась на секс с Финном только, чтобы доказать себе, что она ничего не чувствует к Лексе, а бурная реакция тела, вызванная прикосновениями Вудс — это ничто иное, как результат длительного отсутствия занятий любовью и получения разрядки. — Ладно, я тогда пойду, а ты отдыхай. — Парень наклонился и поцеловал девушку в губы. В этот же момент дверь в прихожей с щелчком закрылась, оповещая, что хозяйка квартиры вернулась домой. — О, вы времени зря не теряли, какие молодцы, — от едкого комментария пьяной Вудс, Кларк стало не по себе и она сильнее закуталась в простынь. — Люди вообще редко к моим советам прислушиваются, но вы красавчики, честно. Особенно ты, Финн, твой старый друг, который твою задницу тощую из всякого дерьма уже четыре года вытаскивает ушел из дома и пропал на два часа, а ты с девкой в это время кувыркался в квартире ЭТОГО САМОГО, БЛЯТЬ, ДРУГА. Вот это ты мужик, блять. Уважаю. — Лекса, — начал было Коллинз, но шатенка прервала его речь взмахом правой ладони. — Пошел вон. Прием гостей на сегодня окончен, приходите завтра, — наигранно официальным тоном оповестила Вудс. К удивлению девушек Финн, не сказав ни слова, взял свой пиджак и ушел, оставив Кларк и Лексу наедине. — Что с твоей рукой? — заметив капающую на пол кровь, обеспокоенно спросила блондинка. — Не имеет значения, — сварливое настроение Вудс моментально скрылось за апатией и равнодушием. Очередная маска, за которой сейчас бушевал настоящий ураган, потому что шатенка испытала безумное отвращение, увидев последствия бурного времяпрепровождения своих гостей. Она медленно прошла по комнате и скрылась за дверью своей спальни, оставляя на полу длинный кровавый след. Быстро накинув на себя рубашку и надев спортивные штаны, Кларк отыскала в собственном рюкзаке аптечку и постучала в дверь Вудс. — Никого нет дома, — пробормотала шатенка, даже не удосужившись показаться на глаза Гриффин. -Я клянусь, если ты сейчас не откроешь дверь, я выломаю её к чертям! — прорычала Кларк. — Я считаю до пяти, Лекса. Раз… Абсолютная тишина. — Два… Блондинка напрягла слух, чтобы различить хоть малейший звук в комнате, но тщетно. — Три… Плечо уже начинало ныть от еще не произошедшего удара. — Четыре… Вудс. Дверь резко распахнулась, заставив Кларк отскочить в сторону. — Ну, и что тебе надо? — устало поинтересовалась Лекса, которая, несмотря на позднее время, явно не собиралась переодеваться и ложиться спать. На ней все также была черная футболка с белым принтом известной рок-группы, черные джинсы и серая клетчатая рубашка. — Руку дай, — Кларк на секунду замолчала, а потом все же добавила: — пожалуйста. — Еще чего. Что тебе еще дать? Или просто дать? Хочешь меня? Трахаешься со своим возлюбленным, а представляешь меня? — в тоне Лексы не было ничего, кроме боли, которая медленно переплавлялась в злость. Кларк не намеренна была терпеть подобное, потому что в конце концов, Вудс для неё никто и не имеет никакого права лезть в её жизнь и мысли, она не смеет осуждать Кларк. Звонкая пощечина мгновенно расколола тишину. Прижимая холодные пальцы к красному следу на своей щеке, Лекса со злостью смотрела на Кларк. — Не смей, слышишь? Не смей говорить мне подобное. Тоже мне альфа-самец блядский. Очнись, тебя не хотят все вокруг, сними корону со своей больной головы, — прошипела в лицо Вудс блондинка. — Ты права. — Дверь снова закрылась перед самым носом Гриффин, которая внутренне поежилась от безжизненного тона Лексы, потому что, как никто другой знала, что нет ничего хуже, чем полное отсутствие каких-либо эмоций.