Обращаясь к богеме.

Ветер ворвался через настежь распахнутое окно, запутавшись в занавесках, и бумаги заворошились на учительском столе. Лера машинально повернула голову в сторону; в глаза, помимо настойчивого солнечного света, бросился до боли (что именно, до боли) знакомый силуэт. Она сглотнула, запнувшись на полуслове. – Першинская? Нормальное явление, как движение воздуха, сбило вас с верной мысли? – помолчав, протянула учитель. – Так что же там… – Валентина Михайловна, – небрежно бросила Валера, сделав непроизвольную попытку сорваться с места. – Мне сейчас надо, – она облизнула пересохшие губы, – надо уйти. – Девушка бросилась к двери, цепляя на себе весьма удивлённый взгляд Валентины Михайловны. Около двери Лера несколько колебалась, тяжело вздохнув, легонько, тихо стукнув ладонью по стене, однако затем, повернувшись к учительнице, сказала: – Извините, – и бросилась вон. Майская весна с лихвой занималась сейчас, и, совершенно забыв про сменку и свой счастливый пиджак, Валера сбежала вниз по лестнице, к выходу, преодолела школьный двор за считанные секунды, после круто повернула по тротуару налево, ловко перепрыгивая грязное месиво между витым забором и бетонной пятиэтажкой, но всё же нещадно пачкая белую подошву кед, и остановилась около качель на детской площадке. Она заметила его. Остановился поболтать с каким-то мужчиной в спортивном китайском костюме. Валера присела на качели, чтобы немного отдышаться. Где-то в горле жутко пересохло, появилось желание откашляться, но девушка пресекала эти попытки. Этот человек, с едва пробившейся сединой в волосах, за спиной которого не один десяток лет, человек, с виду такой же, как все, но выделившийся для неё особенно, и что небеспочвенно, не должен заметить её непосредственного присутствия… Иначе как потом объяснять это «ребячество»?.. Зачем не раскрыла до конца тему цепной реакции, бесцеремонно покинув недавно совсем опустевший класс? Ведь четвёрка за год будет, дура, а есть прекрасная альтернатива получить «отлично» простейшим образом: пересказать параграф. И доброй Валентине Михайловне, это милой и строгой женщине, хватило бы и этого. Ведь не зря ты протратила вперёд пару часов сна, влипнув в изучение ядерной физики прошлым вечером. На кой чёрт тебе она сдалась, эта наука, но ты корпела дополнительно, и причём добровольно. Намечались и вправду серьёзные планы насчёт успешного аттестата. А какой-то человек с чуть пробившейся сединой… Какой-то человек сорвал тебя с места, заставил бежать за ним, и, как ты любишь, по молодой привычке, следить и жадно впитывать моменты его жизни. Зачем тебе тогда это? Что ты нашла, Валера, в этих перебежках по городским улицам, в этих постоянных поисках существа, который, как ни странно, поддерживает тепло твоих надежд на светлое будущее… В голове этого человека не было ничего подобного, как подозрение кого-то в шпионстве за собой. Бедный мужчина, не правда ли – так кидать его в пропасть неизвестности, ведь чем зайдёт это дальше, тем будет страшнее потом, и тем сильнее будет финальный удар. Валерка, ты так боишься этого, но продолжаешь опасно близко находиться на расстоянии. В тебе нет сил признаться в чувствах. Точнее, нет повода. Ты его не видишь, и тебе всё кажется нелепее твоя задумка и игра, и всё больше ты ощущаешь потребность в чём-то большем. Наверное, в тебе уже тысячу раз умерло волнение воображаемых первых сказанных слов признания. Ты можешь утвердительно сказать, что из тебя вылетели б эти несколько чертовски важных слов. Когда – не знаешь, но уже вылетели б. Пусть тебе и пятнадцать с половиной, но ты уверена, что такое произойдёт. Если на то возникнет необходимость. Да… Ты уже не боишься не получить взаимности. Ты начинаешь бояться о подлинности собственных чувств. Ведь колесо уже начало свой бег и набирает невообразимую скорость. А потом ужасаешься мысли, что можешь всё это потерять. Эту пока единственную отраду в жизни. Задумываешься, а что, если не поймут. Эта мысль посещает тебя и тогда, когда за слежкой в поле видимости возникает одноклассник, либо тётя, либо крёстный отец, да-да, крёстный. Как перехватывает дух!.. Но ты же мастер, когда дело заходит о прятках. Ты даже пытаешься спрятаться от самой себя, смеясь над этим. ...Он, как всегда, заходит в «Магнит», берёт или фрукты, или выпечку, бывает, в его портфеле кочует и крепкое пойло. Ещё несколько подъездов и углов, и можно наблюдать, как он достаёт домофонный ключ и проворно скрывается за металлической плитой. Сначала ты уговаривала себя не искать его окон, но по чистой случайности (по злому наитию судьбы) сама наткнулась на этот факт, и тебя было уже не остановить. Так получилось, что, скорей всего, большего ты и не имела. «Фанатизм неизлечим. Я не фанатик. Просто слежу, точнее, наблюдаю… Ну отодвинь занавеску… Ну…» – если через пять минут не показывается это добродушное лицо, ты разворачиваешься и плетёшься домой. Так ведь, Валера? И в том случае, когда показывается, тоже плетёшься. Потому как не желаешь пока ещё сходить с ума. Улыбаешься своим мыслям. Смеёшься над собой. Затем тебя будто ошпаривает кипятком: сколько ни увиливай, не обманешь, никак не обманешь себя.

***

– Есть будешь?.. Как физика? Сдала? – участливо спрашивает полная женщина в замасленном махровом халате, когда Лера, потрёпанная и усталая, проходит на кухню. Кеды девушка успела бесшумно спрятать за стиральной машиной в ванной, и сейчас, чем-то подавленная, села за стол. Голос её матери жив и тонок, но глаза – давно потухшие эти глаза не выражают того чувства, которое кажется в этих ласковых нотках. Валера привыкла к этому, не обязывая мать любить себя больше, чем заслуживает этого ребёнок, но в то же время мало беспокоясь о своём единственном родном человеке. Нет, будь беда со здоровьем или что-то подобное, Лера непременно станет маминой поддержкой, верной помощницей, примерной дочерью, но как только с женщиной случится момент депрессии, как только тронет мгла беспросветного человеческого бытия, Валера станет лишней в ближайшем окружении, ибо ничем не сможет утешить. Им не о чем разговаривать, нечем поделиться за день, кроме повседневных новостей, они не поверяют друг другу сокровенные тайны, и, если копнуть глубже, они являются просто сожителями, которых связывают узы родства, играющие в отношениях заглавную роль. Что самое страшное в этом, что есть возможность объединиться против сил зла их нелёгких судеб, но ежечасно эта возможность упускается из виду обеими сторонами. Своим грозным несчастьем мать, Надежда Ивановна, обрушивается на свою дочь, и последней ничего не остаётся, как искать спасение в чужом месте и в чужих руках. Ведь долгий, мучительный, откровенный разговор мог построить всё иначе. И Валера, окрылённая своей первой любовью, делала первые робкие попытки излиться, но не находила у матери приветствия и тепла, у бедной и жутко усталой женщины, и девушка всё переживала и перетирала в себе сама. Глупая установка, что подобное просто тщетно, обратило Леру против своей мамы, и теперь она не видит смысла выбить из себя и из матери хоть малую долю чувств, на что вполне способна. Так утекло немало времени. И вот, Лера сидит за столом, ждёт, когда тарелка с картошкой окажется перед носом. Девушку слегка знобит, и она пропускает мимо ушей вопрос матери: – Ну что молчишь? Сдала? – уже недовольным тоном повторила Надежда, пододвигая еду дочери. – Нет, – сухо говорит Валера. Она хотела продолжить, но больше не выдавила ни слова. Злость накипает в женщине, она отворачивается к плите, накладывает ещё одну порцию, хотя сама поела совсем недавно. Тарелка наполняется доверху, и, будто очнувшись, она с грохотом опускает её на тумбу, поворачиваясь всем корпусом к Лере. Лера же с нарастающим напряжением следила за нервно двигающимися локтями матери, и когда произошёл резкий поворот, она вздрогнула. – А на хрена ты сидела вчера до часу ночи в этом грёбаном интернете!? – грудным голосом, вырвавшимся с хрипотцой, начала отчитывать Валеру Надежда Ивановна. – На хрена, ты мне скажи. Ты ж сказала, что физику, блять, учишь. Ты ж мне сказала!.. – Мам, я честно вчера учила физику. Просто… разволновалась, Валентина Михайловна, думаю, разрешит пересдать… – Что значит «думаю»? В смысле ты разволновалась? Лер, ты дуру-то из меня не делай: если человек знает материал, он расскажет его без запинки. – Мама, ну откуда ты так уверена, что знающий всегда, блин, ораторским искусством обладает, – не поднимая глаз, промолвила Лера. – Всё, всё. Всё, ничего не надо. Давай побыстрее ешь и уйди уже побыстрее… К компьютеру не подходить, поняла? Всё… Ой, Господи, – Надежда обратилась к мойке, где было немного грязной посуды. Зашумела вода, которая будто разрядила накалившуюся обстановку. Молча приняв пищу, Валера молча вышла из-за стола, буркнув «спасибо». Она зашла в комнату, и, не включая свет, подошла к окну. Ничего нового, въевшийся пейзаж пробивает Леру на слёзы. Она тихо завывает слова Цоя, совершенно не «в тему», но такие яркие и родные для самой себя: «Перемен… Ждём перемен…». «Кеды», – врезается в голову. Лера спешит в ванную, чтобы их отмыть. Для начала собирает чистую одежду, хватает полотенце, сушившееся на двери, идёт на кухню. Мать в очках и с газетой, как всегда, решает кроссворды. Судя по окуркам в пепельнице «Пять озёр», докуривает вторую. Бросает на дочь пустой взгляд, продолжает заниматься собственным делом. – Я помыться. – Иди, – тоном, показывающим, что Надежде всё равно, проговорила она. Грязь с подошв лениво стекает под слабой струёй воды, так же, как скатываются вновь появившиеся слёзы со щёк Валеры. Она понимает, что ей не справиться со своим одиночеством. Нужно кого-то горячо обнять, ощутить руки на своей спине, с небывалой силой сжимающие тебя, чтобы не только показать свою любовь, свою привязанность, а ещё и передать мощь для внешнего, а то и для внутреннего противостояния. Мамочка, ты не понимаешь этого. Может, не хочешь понять. Но я страдаю. Страдаешь ли ты?.. Правильно, какая мне разница. Я так увлечена собой, что не вижу в упор твоей человеческой сущности. А кому хуже, непонятно.