Шоколадный гель

      Кожу обжигают горячие струи. В этой квартирке всегда были проблемы с регулированием температуры воды, а теперь так вообще между струями жидкого азота и расплавленного свинца выбирать приходится.       Мирон предпочитает косточки отогреть, а не свалиться потом с простудой.       Потому на светлой коже распускаются неравномерные лиловые бутоны ожогов и, чередуясь с фиолетовыми засосами и следами от зубов, выглядят достаточно эстетично.       Федоров опирается на стенку, покрытую загаженным кафелем, и просто наслаждается. Горячие струи скользят и обглаживают его тело почти также мягко, как и Славкины ладони. Только вот вода холодновата будет по сравнению с шершавой кожей на сгибах чужих пальцев.       Где-то на заднем плане приглушённо звучит музыка, что-то даже из бутербродского, кажется. А ещё в коридоре раздается мерное шкворчание ключа в замке, и приятной для уха тяжестью отдаются шаги.       — Оксаааан, — голос у Славы как у кота, сытого и довольного. Действительно, после вчерашней ночи ему есть чему радоваться.       Мирон привык уже не запираться в ванной и почему-то жалеет об этом, когда дверь притворяется и Славик свой любопытный нос просовывает в щель.       — Чего надо? — Федоров даже огрызается по-затраханному мягко. Ему хочется просто помыться, а не перепалки с парнем устраивать.       Однако на спине чувствуется прожигающий взгляд, и Слава тихо, по-кошачьи грациозно (что, кстати, ну вообще не свойственно для его телосложения) входит в маленькую комнату.       Мирон зло сверкает глазами и задергивает шторку, решая постоять ещё немного и ускользнуть прямо из-под дурацкого шнобеля Славки.       Однако когда он уже планирует выходить из ванны, его нагло заталкивают обратно. Непонятно когда успевший раздеться Слава поражает своей самоуверенностью и напором, прижимает Мирона к кафелю совсем не нежно и оглаживает лицо, спину, бока, бедра. Неспеша, широкими движениями этих своих восхитительных ладоней.       Федоров хочет возмутиться уже, ему и вчера хватило аж на целую неделю вперед, да вот только извиняющийся нежный поцелуй в сгиб шеи останавливает его. Слава проникновенно, нежно и мягко очень смотрит в глаза, а после целует в скулу, едва прикасаясь обветренной кожей губ к щеке.       И Мирон тает.       В хрущевской ванной им, двум обжимающимся лосям, мало места. Только вот не имеет это значения, когда шум воды заглушает несдержанные стоны, когда губы скользят по распаренной и оттого чувствительной коже, когда поцелуи выходят мокрыми ещё и из-за стекающей воды.       Слава руками слепо шарит по полкам на стене и достает отвратный шоколадный гель, оставшийся ещё от Саши, щедро выдавливает себе на руки и моет Мирона. Пальцы у него длинные и ловкие, растирают каждый сантиметр кожи сморщившимися подушечками пальцев, проскальзывают между ягодиц и ненастойчиво касаются входа. Мирон рвано выдыхает и от волнения покусывает плечо Славы. У того уже по всей грудной клетке подобные следы.       Пальцы Славкины дразнят, трогают везде, и не воспротивиться этому никак. У Мирона вовсе не тонкие запястья, как у какой-то кисейной барышни, но он позволяет Славе удерживать ладонью свои руки над головой.       Мирон стонет податливо, притирается ближе, и ему так отвратно и приятно одновременно от этого дешёвого шоколадного запаха.       Слава дрочит размеренно, правильно, так, как надо. Его широкой ладони хватает на оба члена, и трущаяся кожа лишь добавляет ощущений. Кончают они не как в романах любовных одновременно — Слава изливается позже.       Выходят они из душа разгоряченные то ли от температуры воды, то ли от самих себя. Мирон видит их силуэты в отражении запотевшего зеркала — покачивает обоих, устали. Только вот Славику как заботливой мамочке сил хватает обтереть Федорова, напоследок целуя чувственно в губы и шепча:       — У нас впереди ещё много времени.       Мирону будто за шиворот ведро холодной воды вылили — настолько пробирающе слова незатейливые прозвучали. Он сдавленно кивает, сам до конца не осознавая, на что подписывается.       Да подписался уж слишком давно.

***

      Порчи, Охра и Илья вообще-то не любят ждать. Но когда они видят нетвердо стоящего Мирона в дверном проёме, то желание говорить ему что-либо сразу же отпадает.       Потому что вид у него, как у бляди с шоссе — губы не просто зацелованные, а вспухшие как у блондинки гламурной после ботокса, пятна разноцветные узором из калейдоскопа по шее и лицу растекаются, взгляд заплывший, дикий и невразумительный.       А ещё от него странно пахнет дешевым шоколадом, а не привычной свежестью парфюма.       В таком состоянии читать вообще вроде невозможно, тем более голос сорван, но Мирон выкладывается на максимум. И звучит ещё лучше, ещё чувственней, его потряхивает всего.       После репетиции Федоров не остаётся даже побазарить и сигаретку выкурить. Поскорей бы домой, там ведь отвратительный шоколадный гель и Слава, который ждёт.       А ещё есть ЖКХ, отключившее горячую воду.