Это все о них

Когда посреди репетиции в комнате вдруг гаснет свет, Лепс почти не удивлен. Весь вечер его тяготит навязчивое предчувствие чего-то… Не однозначно дурного, нет. Ожидание таится в глубинах пустого желудка и глухо рокочет, неустанно напоминая о себе. Его не задушить ни уговорами, ни литрами кипятка, ни сигаретным дымом. Все, что известно: это — о них. Без названия, без эпитета, без объяснений. Что-то. Должно. Произойти. Следующий поворот — конечный, а за ним… Голос Нуки без труда забирается на безымянную высоту, и Лепс не может отделаться от ощущения, что еще секунда, и стекла в его очках потрескаются и рассыплются вокруг мелкой алмазной крошкой. Он инстинктивно обнимает себя за плечи, и ткань водолазки трещит под его стиснутыми пальцами. Только бы самому не разлететься на куски от ее высоких нот и хлестких слов, таких сильных и важных, но не имеющих к нему ни малейшего отношения. АйДи откладывает в сторону гитару, включает фонарик на телефоне и отправляется на поиски электрика. Григорию бы тоже выйти — в комнате душно, терпко и слишком темно для них двоих, — но в память врезается, как пристально смотрят, выжидательно блестят и оглушительно смеются Дашины зрачки в едва коснувшемся ее лица белом луче. И он остается. Ведь это — о ней. Пальцы вспархивают на черно-белые клавиши рояля беспокойной птицей. Он играет бездумно и просто, как другие — дышат. — Вы знаете «Круги…» наизусть? — До самой последней ноты. До самого последнего дня. Почему-то после знакомства с Дашей Лепс стал излишне часто задумываться о конце и о том, что именно всплывет в его памяти, когда он будет стоять у финальной черты. Молитва? Зовущие взгляды родных? Самый лучший день? Имена детей и жены? А может, ничего, кроме плотного тумана из дыма выкуренных им же сигарет? Что или кто останется там с ним? Знакомая мелодия повисает в воздухе, и Нуки невольно продолжает: — Ничего не проходит бесследно… Она лишь нашептывает слова себе под нос, но ее шепот тверже стали и в нем отчетливо слышна сила, с которой Даша верит в написанное. Нательный крестик раскаляется добела и оставляет на коже Григория саднящую метку: он свою веру давным-давно утратил. Сожаление приходит без стука и украдкой бьет ледяным кулаком под дых. — И «Голос»? Его собственный тем временем больше напоминает карканье старого простуженного ворона, и Лепс по привычке открещивается от дальнейшего разговора и собеседницы вымученным приступом кашля. Это все — о нем. Замалчивать. Отстраняться. Уходить. А после — выдыхать все несказанное в нахмурившееся, непонимающее небо мутно-серыми клочками дыма и тщетно пытаться увидеть в их причудливых формах как никогда нужный знак свыше. Совсем как в детском комиксе, с той лишь крошечной разницей, что вместо печатного текста в них прячется немой крик, исступленный и полный уже не человеческой — животной — тоски. Курить одну за другой не до конца пачки, а до удушья, или мигрени, или отравления никотином — смотря что наступит раньше. Внутренности выворачивает наизнанку, и от слабости еле держат ноги, но долгожданное чувство отрешенности от всего заставляет выбросить из головы и эти досадные мелочи. Тихий ответ Нуки ударом молнии ревностно возвращает его на место. — И вы. Ему приходится потратить две драгоценные минуты из тех, что отведены им быть наедине, чтобы подавить новую, куда более сильную вспышку боли в солнечном сплетении, проглотить застрявший в горле осколок камня, еще недавно бывший его сердцем, и в тысячный раз мысленно простонать: «Ну зачем ты, Даша…?». …здесь. …со мной. …так. Один путь — против течения, вразрез толпе, в одиночку, прочь ото всех — и такие разные направления. Небо-земля. Он ходит согнувшись, не отрывая взгляда от носков собственных ботинок, а у нее на спине нарисованы крылья. Север-юг. Московская зима навсегда отпечаталась сединой в его волосах — каждый январь она бежит из дома, ткнув пальцем в карту наугад, но непременно туда, где тепло. Жизнь-смерть. Он просочится к ней в кровь смертельным ядом и отравит ее точно так же, как однажды покончил с тем, прошлым, настоящим собой. Зачем…? Нет ответа. Даша просто остается. Как остался только что Лепс. А ей будто мало. О том, что она рядом, он узнает по скрипу резиновых подошв ее кед на вытертом линолеуме, колким прикосновениям непослушных, всюду лезущих дредов и огненной волне, лизнувшей его левый локоть. Опустевшая было после ухода АйДи половина скамейки наполняется Нуки и новым смыслом. Он бесшумно втягивает порцию воздуха в легкие, закрывает глаза и, подобно комнате, сам с головой погружается в непроглядный мрак. Сердце разгоняется до нечеловеческих пределов и добровольно, с разбега срывается в пропасть. Ребра трещат, аппараты взрываются, зубцы воображаемой кардиограммы насквозь прокалывают бумагу и пальцы изумленного врача. С таким не живут, но ему приходится: как иначе, если этот бешеный ритм — звучное имя из двух слогов и все невыраженные чувства к его обладательнице? Под сжатыми веками мигает алым. Внутри вылетают разом все пробки. Опасность. Перегрузка. Замыкание. Оно сердечное и не короткое: вернуть всё, как было, совсем не просто. В голове — пугающее своей абсолютностью отсутствие мыслей. Разум покорно молчит, пока сердце захлебывается словами вперемешку с кровью. Лепс паникует, чувствуя во рту липкий, тяжелый, солоноватый вкус металла, потому что и без подсказок знает: это — правда. Кто-то ждет свет в конце тоннеля, а ему была нужна тьма, чтобы, наконец, прозреть. Он не видит Нуки, но чувствует ее присутствие и знает, что сейчас они смотрят друг на друга и говорят на одном языке, который без слов. За дверью — запасный выход: коридор, залитый светом фонарей, ругательства подоспевшего электрика и лязг заржавевшего замка на щитке. Григорию бы подняться, разорвать этот странный контакт из закрытых глаз и молчания и бежать, бежать из последних сил отсюда, от неправильности происходящего: всезнающего сумрака, слишком своей Даши, порочного себя, но… Сердце замедляет ход, и угрожает встать, и воет от голода, и властно требует то, без чего им обоим уже не жить. Истина — здесь. В комнате. Во мраке. В ней. «Нет средства согреться, если вдруг остановилось сердце», — спели когда-то Би-2. То, что между ними, теплее, чем какое-то электричество. А свет тут ни при чем: он холодный, ослепляет и не способен возвращать к жизни. Разделяющие его и Нуки миллиметры искрят, и тьма натягивается всеми возможными «не»: невысказанным, несделанным, недочувствованным, непонятым, непрожитым. Его истекшим сроком годности и бесконечностью всего, что ждёт её впереди. Мучительно близкой параллельностью их так похожих прямых. Замершим всего на мгновение ради их мимолетной встречи временем. Вот оно, настоящее. Другого для них уже не наступит. Пальцы Лепса сами собой подаются и тянутся вперед, касаются темноты, осязают ее вязкую, плюшевую мягкость и рвутся сквозь нее все дальше и дальше. Дрожат от напряжения и его пустых попыток задержать их, но тут же с готовностью самоубийцы тонут в Дашиных волосах. Перебирают тихо позвякивающие бусинки на растрепанных дредах, обжигаются металлом массивной сережки в ухе, режутся об острые грани мраморных скул… И заторможенно останавливаются, едва ощутив колючую снежность ее бледной кожи. Лепс вздрагивает, то ли почувствовав, как участилось всегда спокойное дыхание Нуки, то ли услышав, как привычное «Гри…» обрывается на половине и вместо безлико-формального «Викторович» сменяется интимным «ш-ш-ш». В груди будто развязывается тугой узел и разливается расплавленный свинец, когда наносекунду спустя его загрубевшую руку решительно накрывает по-детски миниатюрная ладошка Даши. От этого можно сойти с ума. Запросто. И он…? Конечно. С чем-то, подозрительно напоминающим радость. Темнота вокруг сгущается так, что становится трудно сделать вдох: кажется, она вот-вот проникнет внутрь и потечёт по венам, горячая и густая. Время остановит свой ход, и параллельные прямые соприкоснутся и станут одним целым, и школьная аксиома потеряет силу, ведь у жизни свои правила. И все будет так, как надо. Им. А свет — это тот самый конец, который ждет за следующим поворотом. Он откроет глаза лишь для того, чтобы снова ослепнуть. Может, это и к лучшему. Может, они уже не будут параллельны. Может, им вообще не стоило бы пересекаться. Но тогда это были бы не они. Одно Лепс знает точно — он знает, что перед смертью ему вспомнится вкус Дашиных губ. И больше ничего. А значит… Ближе. Ближе. Ближе…