Три секунды

      Данила – не вор, но всё-таки, выскальзывая змейкой из кабинета, он опасливо озирается. Не привык ещё грешить! Вроде всё чисто, нет никого – и он, выдохнув, направляется к подоконнику (и плевать, что рядом есть лавочка, а на подконнике сидеть запрещено; на подоконнике удобнее, между прочим!). И чуть не подпрыгивает на месте, когда позади кто-то чуть лениво, но громко интересуется:        — Что, тоже опаздываешь?       Даня непонимающе вперивается в незнакомого парня глазами, так и застывая с приподнятой для удобного залезания на подоконник ногой. Потом соображает что-то:       — Я первая смена, — и, подмечая, что пока он не на подоконнике, в глаза он этому парню смотрит снизу вверх, спешит уже поскорее взобраться. Запрыгивает одним махом, хватаясь пальцами за ручку форточки. Парень никуда не уходит, а, напротив, внимательно следит за его действиями.       — Окно распахнуть не боишься? — ухмыляется он, обнажая белые зубы по-голливудски. Даня пожимает плечами.       — Ключа от форточки-то у меня нет, — и, порывшись в рюкзаке, достаёт ноут; кладёт себе на колени, откидывает крышку.       Незнакомец запрыгивает вслед за ним. Пододвигается ближе, дышит в ухо и таращится на экран. Даниле досадно: всё-таки придётся смотреть на него снизу вверх.       — Так ты прогуливаешь? — продолжает он допрос.       — А ты? — бросает Даня в обратку. Он нервно барабанит пальцами по коленям: этот человек уже начинает ему надоедать. Ну вот почему он просто не уйдет и не оставит его с компом наедине?       — Я на первый урок не хочу тащиться. На алгебру, — поясняет он, снова ухмыляясь. — Задолбали эти катеты и гипотенузы!       — Это геометрия.       — Да какая разница, — парень тянет шею, прикасаясь затылком к холодному стеклу; на секунду прикрывает глаза, а потом с трудом разлепляет веки. Походу, не выспался. Ну, всё с ним понятно!       — А ты прогуливаешь последний? — оглядывается он на Даниила. Даня смотрит на него долго и с сомнением: болтовня с какими-то незнакомыми ребятами не входила в его планы. Потом, рассудив, что, раз этот парень ему всё доложил, он тоже может открыться, Данила нехотя отвечает:       — Да, информатику. Самостоятельно давно прошёл всё, что мы сейчас учим, скучно.       Даня чувствует себя так, будто сознался в преступлении.       — А-а-а, — тянет собеседник, и становится понятно, что ему эта информация нафиг не сдалась. Но, обождав секунду-другую, он поддерживает беседу: — Так ты у нас компьютерный гений?       — Вроде того, — буркает Даня и возвращается взглядом к экрану ноутбука, который уже, наверное, со скуки перешёл в спящий режим. Но парень и не думает отставать.       — Я Ваня, а ты?       Дань.       — Даниил, — пожимает Ване руку.       Дань, ты слабак, ты знаешь это? Мог бы сразу намекнуть, что, мол, не настроен общаться. Так нет же, надо до знакомства дотянуть! И теперь этот чувак не просто надоедливый незнакомец, а... Надоедливый знакомый! И вот только надоедливых знакомых тебе и не хватало!       Даня со вздохом откладывает ноут. Теперь заниматься делами можно и не пытаться!       — Ну?       — Что?       — Поговорить не с кем? Решил со мной потрепаться?       — Да нет, не то чтобы, — с уже знакомой ухмылкой на губах начинает Ваня, но вдруг останавливается и смолкает. — Слушай, а ты прав, действительно особо не с кем, — кивает он. — Просто ты меня заинтересовал. Подумал – может, подружимся.       — Это с чего же заинтересовал? — их разговор похож на чередование ухмылок и изогнутых бровей.       — А кого не заинтересует тихий-ботаник-компьютерный-гений, который бессовестно прогуливает уроки?       Ваня тыкает Даню локтем в грудь. Тот заторможенно смотрит на локоть, как на чудо света, а потом вдруг улыбается и выдыхает. Неловкость лопается.       — А что это тебе поговорить не с кем? — осторожно спрашивает Даня. — Друзей, что ли, нет?       — Да не, друзей полно... а поговорить не с кем, — улыбается вслед за ним Ваня. Данила, подражая ему, расслабленно откидывается назад, опираясь затылком на стекло, и задумчиво смотрит куда-то вверх.       — А... понятно, — просто и лаконично. Он мог бы, конечно, ещё добавить, что у него самого-то как раз друзей и нет, потому что он не любит тратить время на трёп... Но Даня молчит. Ждёт, что скажет Иван.       Иван молчит тоже.       — Ты... поговорить же хотел? — наконец, пересправшивает Даня.       Ванины глаза закрыты, и он будто спит, но на деле чётко, совсем не сонно отвечает:       — Помолчать тоже не с кем.       — А... — Даня мешкается и вдруг почему-то утыкается взглядом в пол. — Ясно.       Родители с трудом перевели Даню в нормальную школу через каких-то своих знакомых. До этого он учился дома, а теперь чувствует себя немного некомфортно среди такого количества незнакомых людей. Поэтому в глубине души он всё-таки рад, что подружился с Ваней.       Понедельник теперь его любимый день недели, и он надеется, что и Ванин тоже, потому что это тот самый день, когда они видятся. Даня кое-как отпросился у учителя, договорился, что не будет ходить на информатику. Ваня просто систематически опаздывал и, не успев опоздать, тут же систематически прогуливал первый урок. Даня систематически журил его за это – так же, как и он, Ваня перевёлся сюда совсем недавно, не потянув гимназическую учебную программу.       — Только-только пришёл в эту школу и уже – прогуливаешь! — злился Данила, а Ваня только закатывал глаза и махал на него рукой. Данила злился ещё сильнее, а Ваня просил его об этом не говорить – и Данила смолкал.       Их дружба вообще была очень удобной и максимально комфортной для обоих: они каждый раз решали, говорить им или молчать и, если говорить, то о чём; и если кто-то отказывался о чём-то говорить, второй понимал и не задавал лишних вопросов. Он знал на все сто процентов – ему доверяют, просто человеку не нравится эта тема, вот и всё.       Если они выбирали молчать, то и тут не скучали. Даня доставал ноут и листал ленту в соцсетях, а Ваня, склонившись над ним и всё так же дыша ему в ухо, читал – несмотря на то, что Данила был подписан на кучу занудных познавательных пабликов.       Кстати, Ваня так и не нашёл его ВКонтакте, но это не важно.       Ещё они любили дышать на запотевшее стекло и пальцами выводить закорючки, периодически кидая друг на друга раздражённые взгляды за зарисовки неприличных жестов и физических формул (тут уж угадай, как говорится, где чьих рук дело!). То, что не нравилось кому-то из них, сразу стиралось.       Там же, на стекле, они играли в крестики-нолики, иногда случайно касаясь пальцами.       Иногда они «включали звук» и начинали играть в виселицу на стекле или в какую-нибудь игру на данином ноуте – с ваниной подачи и рекомендаций. Те игры, которые он советал, всегда были самые клёвые. (Из тех, что ноут Данилы, конечно, мог потянуть).       Иногда, сидя в тишине, Ваня слышал, какие киты барахтаются в данином животе. Тогда он стал таскать ему из дома всякую вкуснятину со стола. Даня в первый раз поражается и спрашивает, как он всё так незаметно умыкает, а Ваня демонстрирует свою свою фирменную ухмылку и говорит:       — Да они слишком заняты друг другом – родители, чтоб их!.. Я у них перед носом свинью украду – так они и не заметят! — и, смешно кривляясь, передразнивает, как Данила понимает, свою маму: — Мы не должны нарушать личные границы ребёнка! В этом возрасте ему свойственно стремление к самостоятельности.       — Погоди, так они что, сознательно отгородились от тебя? — удивляется Данила. Это была ещё одна черта их дружбы – спрашивать друг у друга откровенно то, что хочется спросить, не подбирая выражений, говорить о том, о чём думается – всё для комфорта. Они говорили друг с другом даже о том, о чём ни с кем больше бы не осмелились говорить.       — Не будем это обсуждать, — быстро отмахивается Ваня, и Даниил читает между строк: «Да, это так». Кивает и не задаёт вопросов – и так всё понял.       А киты в животе пели всё чаще и всё больше – на оперный манер.       — Тебя что, дома не кормят?       — Не будем говорить об этом.       — Понял. — и Ваня начинает в усиленном темпе таскать бутерброды и подобные перекусы Дане, у которого в семье становилось всё больше финансовых проблем.       Однако финансы финансами – это ещё можно пережить, это хотя бы привычно. Но когда количество ссор родителей на дню превышает норму – можно бить тревогу и говорить о предпосылках развода.       Даня всё больше подавлен, а Ваня не знает, что делать – все бутерброды он ему уже перетаскал. И он ничего не делает, а только ждёт, когда Данила признается, что происходит.       И он признаётся.       Иван молчит некоторое время, а потом разворачивается к Дане и предлагает:       — Обнять тебя, брат? — потому что он не силён в утешениях и прочих соплях, но не хочет, чтобы Дане было плохо.       Их объятия действительно братские, очень короткие, трёхсекундные.       Слишком короткие для того, чтобы Даня мог почувствовать себя лучше.       Даня старается этого не показывать, – природная гордость не позволяет, – но Ваня замечает, что друг становится всё более понурым. И однажды снова предлагает ему свою поддержку в виде крепких объятий.       Даня думает долго.       — Если только, — наконец соглашается он, — на три секунды дольше.       Странная фраза, странная просьба, странная ситуация, но Ваня не возражает.       — Ботан, — усмехается он, когда Данила отсчитывает ровно шесть секунд и отстраняется.       А Даня сильный, Даня терпит – но когда родители посещают юриста, сам подходит к Ивану, еле дождавшись понедельника, и утыкается лицом ему в плечо. Его руки безвольно висят вдоль тела, спина – сгорбленная, глаза – пустые, и он просто стоит так, пока Ваня сам отсчитывает шесть секунд.       А потом Даниил добавляет:       — Ещё три.       Ваня почти поперхается собственным румянцем, заливающим уши и немножко – щёки. Он не знает, насколько это нормально. Не знает, насколько это нормально хотя бы в нормальном человеческом обществе – общается-то он только с отморозками всякими... и с Даней.       Но, тем не менее, хором с Данилом отсчитывает ещё три секунды. Шёпотом, а потом они отстраняются друг от друга – и молчат весь оставшийся урок.       С этого и началась их необычная привычка – с каждым новым объятием накидывать плюс три секунды и считать, считать, считать чужой пульс.       Ване чертовски не хватало любви.       С самого детства Иван был свободен, но эта свобода его убивала. Из-за деликатной политики матери он не чувствовал её заботы – и в четырнадцать лет уже стал встречаться со всеми подряд девчонками, чтобы ощутить хоть немного тепла. К шестнадцати годам он уже порывался трахаться со всеми подряд – но это ни к чему не привело, кроме пассивной депрессии. Он тянулся к холодным стёклам, но не находил за ними никого. И Иван как-то странно жил – не хорошо и не плохо. Вообще никак, в общем, потому что он сам не понимал, как живёт.       А потом влюбился.       Потому что, чёрт возьми, этот человек согласился принять то тепло, которое Ваня хотел ему отдать, согласился с благоговением, понимая, что Ваня сейчас поделится не со всяким. И сам стал отдавать Ване тепло взамен. Каждый день – на три секунды дольше.       Но отскочил, как обжёгся, когда узнал, что развода даниных родителей удалось избежать в последний момент. И он рад, очень рад за него, а в голове вертится всё одна и та же досадная мысль: «А... Ну да. Всё же было из-за родителей».       И они перестают обниматься на тридцать третьей секунде, потому что больше не было причины для Дани и повода для Вани. А Ваня с каждым днём всё сильнее чахнет, и Даня замечает и спрашивает. Ваня отмахивается и привычно говорит:       — Давай на другую тему, — и Даня замолкает, но не меняет тему разговора – а просто расставляет руки для объятий. Ваня растерянно на него смотрит, а потом подходит и кладёт подбородок ему на плечо, сжимая в руке телефон с запущенным на нём секундомером. Обратный отсчёт от тридцати шести, потому что у Вани всегда было плохо со счётом.       Особенно когда он волнуется.       Особенно когда отвлекают.       Когда приходит данина очередь влюбиться, ванино сердце бьётся слишком гулко, и у них уже шестьдесят третья секунда. Шестьдесят-пятьдесят-десять-пять-ноль, звук таймера – но парни так и стоят дальше. Минус три, минус шесть, минус девять – алгебра в голове; Ваня осторожно кладёт руки Даниле на спину, придвигается ближе. Даня почти касается носом его щеки, а потом слышит, как падают с металлическим грохотом границы – и расцепляет руки, и пятится. Даня никогда ни перед кем не рушил своих границ. Даня немного дрожит, ему холодно и непривычно. Будучи в объятиях, он открылся. Отступил – и некому больше закрывать ему наготу, и грудь вскрыта – видны сокращения предсердий, желудочков, и так страшно...       Даня позорно сбегает. Договаривается с информатиком и начинает ходить на его уроки по понедельникам.       Получает четвёрки всё чаще.       А тело горит, кричит от недостатка тепла, к которому только успело привыкнуть, которое только-только его приручило. И у того, и у другого тело изнывает по теплу. И Даня сильный и держится (слабый и стесняется), и Ваня в один прекрасный день не выдерживает, стучится в его кабинет, спрашивает Данилу, навяливая что-то про родителей, которые ждут его в холле. Хватает за руку, вытягивает из кабинета. Озирается, ловит чей-то взгляд – и тащит Данилу подальше от посторонних глаз, в укромное местечко под лестницей, и там они торгуются:       — Три секунды!       — Шестьдесят три плюс три!       — Три минуты!       — Тридцать минут!       Торгуются в объятиях друг друга, тыкаясь носом в чужие плечи, шеи, ключицы, тихо, едва ли слышно дыша, чтобы услышать, как дышит другой человек, грея руки на спинах и, обожемой, талиях друг друга. Постепенно они замолкают, но рандомная цифра горит на экране ваниного смартфона. Данила молча выбивает смартфон у Вани из рук, и он глухо падает на пол, чудом не разбиваясь.       Но Ваня не знает, разбился он или нет – не выпускает Даню из объятий, не поворачивает головы.       — Придурок, а если ты мне его разбил? — шипит Иван, на что Даниил резонно замечает (почему-то так же тихо):       — Купишь новый.       И всё стихает до звонка – всё, кроме сердцебиения, конечно же.       В следующий понедельник они выводят на стекле три секунды плюс бесконечность.       И это – их идеальная формула.