Обращаясь к Бернадетт

Это октябрь. Осень, согласно календарю. И пускай в Эльзасе, а если точнее - в Кольмаре, она проходит не так холодно и почему-то не так пасмурно, ему все равно: кажется, сегодня ему опротивел свет, но в эти дни он особенно ясно представил картину своего недалекого будущего, как только он переедет в Париж - как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево, и, пролетая этажи, он впервые улыбнется. Он - один из тех, кого ты однажды захочешь окликнуть, думая, что тогда он вернется, но, к сожалению, когда твои слезы настигнут подбородка, ты поймешь, что даже не знаешь его имени. Он - один из тех, в чьи глаза ты будешь смотреть дольше пяти минут, и думать, каким же ты в них отражаешься, как вдруг увидишь протяженную черноту. Он - один из тех, кто прекрасно знает: если ты наденешь свой шлем и бронежилет, он не отчается, он умнее - будет целиться в горло. Он - один из тех, кто на любое "Здравствуй" отвечает "Я тебя люблю", как жаль, что за этой его чертой не видно остальных его хороших качеств. В любом случае, ты надеешься, что однажды ему хватит смелости убежать от всех вещей, что делают его несчастными. Его зовут Лукас. Пятнадцатилетний парнишка с пшеничными волосами и васильковыми глазами, любит носить шапки и постоянно - на его лице пластыри. Сегодня его семья переезжала в новый дом на окраине города, но эта новость его не особо радовала, ему постоянно названивали дорогие друзья, но не потому, что хотели попрощаться, и не потому, чтобы пообщаться, нет, они просили его вернуться обратно, они просто сказали "С тобой было весело", умолчав о том, сколько он для них значит, а, поверьте, он значит для них куда больше, чем они для него (пускай он пытается доказать себе обратное). - Лукас, скажи, если вдруг тебя укачает, - доносился голос с переднего сидения. Это была очень красивая женщина лет тридцати трех с короткими белыми волосами и с выразительными голубыми глазами и ярко-красными губами. В ее характере все было относительно: относительная доброта, относительная прямолинейность, но при всем том по мнению Лукаса она была невыносимо строга и тверда, ее голос нечасто звучал раздосадовано. Ее звали Розалия. Она была Лукасу мачехой, и, как бы странно это ни звучало, то была одной из двух причин, по которым Лукас ее недолюбливал все эти четыре года, что они, он, она и его отец, жили под одной крышей (пускай и не очень крепкой: она постоянно пошатывалась, в ней появлялись дыры, сквозь которые протекала дождевая вода, холодная-холодная; и говорим мы сейчас не о крыше их дома). - Я, конечно, верю, что такого не произойдет, но все в жизни бывает. Держи меня в курсе, если что. - Он правда недолюбливает ее. - Ты слышишь? - Недолюбливает каждое ее слово. - Эй! - И все равно прокручивает ее сладостный голос у себя в голове как будто снова и снова, но не потому, что он зацикленно надоел, нет, а потому, что в этот момент он почувствовал, что... Нет, проехали. Он ничего не почувствовал. - Дорогая, не дави на него, ему и так хреновасто приходится. И знаешь, почему же? Потому что из того города мы уехали, его друзей оставили, а тебя с собой взяли, а-ха-ха-ха! Вот это я пошутил! Только не ругайся. - Небритый сорокалетний мужчина, сидящий за рулем, чья лучезарная улыбка отражалась в зеркале, расхохотался. Шелковистые каштановые волосы и синие глаза. Светлый и добрый образ отца Уилла очень нравился Лукасу, но в то же время вызывал отвращение: независимый, горд собою и, как правило, на все плюет, но кто скажет ему "Пойдешь со мною?", он пойдет; он всегда был таким, даже до развода со своей бывшей супругой. - Но, Лукас, ты скажи, если что. - Он правда нравится ему. - Ты что, не пристегнут? - Нравится каждое его слово. - А-ха-ха, вот бунтарь! - Но он не станет прокручивать его слова снова и снова, ведь они не имеют отражения ни в его жизни, ни в его голове: когда отец говорит ему "Я люблю тебя" голосом, который не может стать тише, это звучит как "Спокойной ночи" голосом, который не может стать громче даже по его просьбе. Фальшиво. Наигранно. Неправильно. - Да-а, действительно бунтарь... Столько всего нового о себе узнал за сегодня! Розалия, можешь не волноваться, меня не укачает, а выгляжу плохо лишь потому, что устал, очень-очень устал. - Посмотрев в окно, он увидел город, а в нем - дома и как будто бы ни единой души, как думалось ему, но на самом деле люди заполонили улицу: они суетятся, что-то кричат друг другу, кто-то впервые видит садовницу, а кто-то знаком с ней с трех лет, кто-то купил себе новые духи, а тот парень сочинил новую песню, кто-то ненавидит ледяную рябь канала, а кто-то, возможно, был бы не против познакомиться с тобою, где-то умер человек, о котором даже не вспомнят, а он... он все еще думает, что они - пустота, но совсем скоро пустота растворится, а на ее месте обязательно появится что-то хорошее. - Мы скоро приедем? Кажется, словно целая вечность прошла, а мы в пути всего лишь час, может, немножко больше. - Тоже об этом подумала. Уилл? - Минут пятнадцать осталось. Мой желудок издает вой умирающего в конвульсиях кита. Не самое хорошее сравнение, но тоже звучит неплохо и довольно оптимистично! И я, конечно, не заставляю, но я, например, был бы не прочь перекусить где-нибудь по-быстрому, что думаете? - Думаю, что тебе надо худеть, - недовольно ответила Розалия. - Ладно. Ой, Лукас, не пожрем мы с тобой нормально сегодня... Лукас слабо улыбнулся. Их вновь настигло молчание, самая омерзительная тишина - где много людей молчат. Привычно. Но каждый раз, когда Лукас хочет нарушить эту тишину, в его горле пересыхает и словно в отместку за сотню, или даже тысячу ничтожных воспоминаний забвение забирает его, но он не пытается ничего с этим сделать: он просто продолжает сидеть, упершись пустым взглядом в окно машины и все так же сжимая оледеневшими пальцами телефон - он знает, что никто не позвонит, что не осталось людей, жаждущих услышать его голос. Совсем скоро пришло время выходить из машины. - Ох, как здорово! Мы уже приехали! Лукас, вылезай быстрее! Будешь помогать мне с багажом! Кхем, кхем, как и моя дорогая Розалия, которой в этот раз не отделаться! - Что? Я и не собиралась отмазываться! Все равно вам вдвоем не управиться. - И, слабо улыбнувшись, она вылезла из машины, поддев красными каблуками землю, что была у нее под ногами, неряшливым движением руки достала из кармана ключ и направилась к двери милого, как будто бы пряничного, двухэтажного дома с одной лишь сумкой в руках. - Ты что, не поможешь нам? Так нечестно! Ты же обещала! Так нельзя! - Помогу, Лу, но это уже совсем другая история. Лукас понял, что все-таки большая часть вещей достанется ему, наверное, из-за того, что очень-очень многое из этого принадлежит ему: старый калейдоскоп, который он приобрел, наивно полагая, что это телескоп (он тогда очень расстроился своей невнимательности, но все равно сберег его), витраж в маленькой белой коробочке с разноцветной надписью "Decola", серия книг, некогда продаваемых в газетном киоске около его дома (он не стремился прочитать их еще раз, но вечно утверждал отца об обратном), альбом в перламутровом переплете, который он привез сюда пустым без намерений когда-либо заполнить. Слишком много бесполезных вещей. Действительно бесполезных. Он не привез в этот город ни одной важной вещи, надеясь, что эти, бессмысленные, однажды приобретут здесь смысл, пускай даже и ненадолго. - Пап, мне какую коробку взять? - С твоим хламом, разумно? Сам столько вещей взял - сам и таскай, умник, и заодно пакеты Розалии прихвати. Потертый чемоданчик прихватив с собою, отец Лукаса, Уилл, был уверен, что взял все самое важное: документы, одежда, кошелек... И правда, все самое важное. Он надеялся, что это "все самое важное" не будет напоминать ему о прошлом. Так и будет. В его чемодане нет вещей, которые смогут напомнить обо всем, что было до этого, кроме документов, которые снова скажут ему, кто он такой, в каком году он родился, но это не так важно и это не так страшно, чем если бы он взял альбом-тех-самых-лучших-фотографий (как жаль, что ты их не увидишь, по крайней мере, не сегодня). - А нечего было столько с собою брать! - строго вторила Розалия, как только смело повернула ключ в дверном проеме. - Но это неудивительно, ведь ты всегда кучу разного хламья берешь, и мне надо бы уже привыкнуть, но, Господи, Лукас, это чертовски бесит! Она пусть и ругала Лукаса за избыток ненужных вещей, но сама была не лучше: какая-то узорчатая чашка, как она говорила, "реликвия, передаваемая из поколения в поколение", но на самом деле купленная в магазине "Все по сто рублей" за сто десять, все свои незаконченные блокноты и тетради в надежде их заполнить, но совсем скоро, засев в делах, она забудет о них, как и о книге, которую она писала в двенадцать лет, и несколько пустых рождественских конвертов. - Ох, как тяжело! Твою мать! - Костяшки его пальцев побелели, как только он взял в руки коробку со своими вещами. И, как бы странно это ни звучало, он уже пожалел, что набрал столько хлама, но только потому, что сейчас ему придется затаскивать вещи в дом и думать о том, что будет плохо навернуться на крутых ступеньках пред домом. Его мучения заметил соседский семнадцатилетний парень Феликс. Цвета каштана зачесанные волосы и карие миндалевидные глаза и яркая улыбка на его губах. Он имел странную привычку, когда нет ни намека, ни даже мелкого повода, делать свой из чужого голоса. Лукас подумал: "С этим человеком можно стоять на вершине горы, но лучше - видеть весь мир перед собою, стоит лишь только посмотреть в его глаза". Ложные выводы. На самом деле Лукас так и не осмелился посмотреть ему в глаза и не мог знать наверняка, но ты-то знаешь: в его глазах есть отражение каждому человеку, кроме тебя; с таким, как он, невозможно стоять и на вершине скалы, даже не обрыве. Феликс такой один, но в то же время таких, как он, много. - Что-то вы рановато, но все равно с приездом! Может, помочь с коробками? - спросил задорно парнишка, ловко перепрыгнув чрез ограду и подобравшись к Лукасу так близко, что тот смог расслышать дрожь в его краткой фразе. Ах, лучше бы он не делал этого. - О, было бы здорово! - Взбодрился. Вторая коробка оказалась намного тяжелее первой. - Ты только не сломайся, пока поднимать будешь, - вдохнул поглубже и, пытаясь поднять коробку, понял, что задел своими кончиками пальцев костяшки Лукаса - по-странному оледеневшие, вот только не смог понять, из-за прохлады в воздухе, или из-за волнения, но обе его догадки были неверны, и даже ты не сможешь догадаться, если осмелишься предположить, - Черт! Слушай, давно с людьми не знакомился, так что не знаю, с чего начать... Тебя как звать? - Ха-ха, как в дворовые времена! Я - Лукас, но можешь звать меня, как тебе захочется, но только не "Эй, ты!". А тебя как звать? - Лукас был рад новому знакомству. Он почувствовал, как что-то сжалось внутри, а потом исчезло, наверное, поэтому он остановился на середине пути, пусть и недлинного, пусть и не особо важного. - Феликс, но меня часто зовут Открыточкой, или Конвертиком - кому как больше нравится. - Вопросительный и заинтересованный взгляд Лукаса вынудил его рассказать, почему именно такое забавное звание получил он, какая была на то причина и была ли та вообще. - Глупая история... Как-то раз я собирал денюжки на сигареты, мол, "Не хватает денег на открытку на день рождения друга", но все над этим смеялись, немногие верили в эту байку и прозвали меня Открыточкой. - А-ха-ха-ха! Это ж еще додуматься до такого! - Возможно, это тебя удивит, но в итоге я набрал нужную сумму на сигареты. Никто не сможет устоять перед моими красивыми глазками! Третья коробка, которую надо нести аккуратно - не хочется, чтобы разбился столь красивый фарфоровый сервиз, пусть и купленный на рынке по дешевке во время первомайской распродажи. Лукасу показалось, что Феликса заинтересовала кривая надпись на коробке, но на самом деле последний просто не мог разобрать криво написанное "Неси осторожно! Это фарфоровый сервиз! Если ты его ненароком уронишь, то Розалия расправится с тобою прежде, чем ты вспомнишь все свои грехи", наверное, поэтому и не старался нести аккуратно. - Давай задавать друг другу банальные вопросы. Я начну. Сколько тебе лет? - Пятнадцать, а ты, я думаю, постарше меня будешь. - Ненамного. Мне семнадцать. Невыносимо стар, кости хрустят, предплечья ломаются, стоит мне взять в руки карандаш, но динозавров я не видел, - прокряхтел Феликс, подняв брови так, что можно было пересчитать морщины. Четвертая коробка, и в ней не особо много вещей: несколько зонтиков, которым Лукас предпочтет капюшон, и школьные тетради. - Это последняя. Пакеты, пожалуй, оставим моей... маме. Она обещала занести их сама. Да и нам меньше работы. - Он правда не хотел запнуться на слове "мама", но в этот раз вздумал не ограничиваться одним лишь ее именем, во-первых, из-за какого-никакого уважения к ней, во-вторых, его думы разрушала лишь одна мысль о том, что начнутся длительные расспросы (он пока не знал, что Феликсу будет все равно, даже если назовет ее превратной тварью). Взволнованно отвернулся и, натянув улыбку на губы самым нелепым образом, - обратно. - Спасибо за помощь, если это можно так назвать, конечно. - Да в смысле?! Повтори, че сказал! Ему нравился Феликс, естественно, в платоническом смысле. Он привык, что люди немного странны, немного омерзительны, что что-то в их лицах есть, противное уму, что выражает лесть неизвестно кому, и Лукасу нравилось, что Феликс был абсолютно чист от этого качества, Лукасу правда нравилось, что с Феликсом можно было поговорить ни о чем, нет, это Феликс любил говорить ни о чем, а ему нравилось просто молчать, слушая занимательные рассказы, или делая вид, что слушает - то будет, может, завтра, а, может, на следующей неделе, в любом случае, у каждого бывают такие моменты, но, возможно, у него чаще. Лукасу нравился Феликс - повторяясь - естественно, в платоническом смысле. - Не хочешь остаться? С тобой весело, - он повторяет слова своих друзей, которые презирал сегодня утром, он думает, что в данном случае это почти ничего не значит, он практически уверен, но ведь на самом деле это далеко не так. - Ну, оставаться просто так - неинтересно! - Не хочу тебя уговаривать, но... мы закажем суши. Ты любишь суши? - Ты издеваешься? Конечно! Как их можно не любить? - В полном восторге от заманчивого предложения Феликс хитро решил остаться еще на часика два, и он будет глубоко огорчен, когда узнает, что на самом деле Лукас собирается заказать лапшу, потому что ненавидит суши всем своим сердцем. - Так же просто, как их не люблю я. Кажется, не найти мне родную душу. Последние несколько часов они просидели, болтая о всякой ерунде: о том, как плохо учился Феликс, о том, сколько друзей было у Феликса, о том, куда бы хотел переехать Феликс, в общем, неизменно о Феликсе, но Лукасу нравилось слушать его истории, пускай и не самые интересные, нравилось до тех пор, пока его не начало тошнить от своего нелепого отражения в каждой из них, так же, как и от вида заплесневелых стен и какого-то странного пятнышка в углу потолка, которое не было повода заприметить раньше. Тошнотворно. Он принял неправильное решение думать о хорошем лишь тогда, когда чернота уже исказила его душу, а вместе с тем и его лицо. Глупый. Зачем же сейчас начинать? И время, кажется, продолжает свой ход. Ах, вот бы оно зависло.

***

Он боялся толкнуть Феликса через порог, не заметив, как уже толкнул его через ступени; ты прекрасно понимаешь, что мы говорим сейчас не о ступенях перед домом. Сегодня он и не думал надеяться, что это прощание, нет, это именно тот случай, когда говоря "Прощай", он хочет, чтобы это звучало, как "До встречи", и не подозревая, что то звучит, как "Я надеюсь, что мы больше никогда не увидимся". Теплая улыбка на губах и все такой же нелепый взмах руки - он контролировал это в своем образе до тех пор, пока Феликс не отвернулся. - Ты надул меня с суши, но лапша тоже ниче так. Сегодня еще увидимся? У тебя будет свободный часок? Лично я свободен сегодня почти весь день и мне бы не хотелось скучать несколько часов подряд. - Нет, сегодня я крайне занят: сегодня вечером обязательно надо разобрать те коробки, а это занятие довольно долгое, сам понимаешь. - Его губы почему-то дрожат. - Правда? Ой, ну и ладно. Бывай. Хотя подожди! Красавчик, тебе дать мой номер телефона? - Звучит по-гейски. - Держи, - сказал Феликс и тотчас протянул бумажку с номером своего мобильного телефона. - Да ты продажный, раз у тебя всегда с собой визитка есть и, кажется, не одна, - а вот и шутки, как будто заученные уже наизусть. У Лукаса будет уйма свободного времени, но он ни за что не скажет Феликсу об этом не потому, что Феликс ему противен, нет, на самом деле он считает его довольно неплохим парнем, а потому, что он не хочет снова увидеть свое отражение в его очередном забавном рассказе, и потому, что он действительно не хочет так долго молчать, пускай сегодня утром ему и думалось об обратном. Возможно, сегодня вечером он еще выйдет прогуляться, а может, сейчас он просто поднимется в свою комнате и уснет прямо на ковре, который он едва успеет расстелить на пыльном полу, может случиться и так, что когда-нибудь он встретит тебя на одной из улиц своего города и заплачет, но он предпочитает думать, что ничего не произойдет, потому что не хочет расстраивать себя неоправданными ожиданиями. Хотя бы сегодня. Хотя бы сейчас. Он закрывает дверь, а за ней как будто бы пропадает целый мир. Ты веришь, что его сухой голос наконец-то будет услышан человеком, находящимся с ним под одной крышей, даже если этот человек - не ты. - Розалия, ты не против, если я схожу погулять? Обещаю, что ненадолго. - В ответ он готов услышать, что угодно, но только не "Возвращайся скорее" - и почему это звучит, как "Можешь не возвращаться"? - Розалия занята пока что, но я так уж и быть, разрешу тебе погулять. Только не заплутай. Я же прекрасно понимаю, что ты просто не хочешь разбираться с вещами. Тебе этого все равно не избежать. Задержишься - будешь все делать ночью, ты меня понял? - снова оптимистично ответил отец, хотя на самом деле был против и не отказался бы от помощи - все-таки ему не очень нравилось в одиночку двигать мебель вспотевшими красными руками, но придется. - Да понял я, понял... Ты всегда так говоришь. - Что ж поделать, наверное, пластинка заела. С каждым бывает. - Он усмехнулся. - Возвращайся скорее. - Ага, до встречи! - с этими словами он выходит за дверь, где минуту назад ничего не было, и обнаруживает великолепный пейзаж и людей, много самых разных людей, с которыми он не желает знакомств, которые пожирают его взглядом, но что самое главное - среди которых нет тебя. Долгое время он просто бродил по городу вереницей адресов, в думы погруженный: может ли что-то измениться с этим переездом? кого он может повстречать? сколько предстоит идти прежде, чем как остановиться? как скоро его небо перевернется и упадет вниз? зачем? когда? почему? за что? кто? Перед тем, как он увидел проселок, его горло сдавило из-за вопросов, на которые он никак не мог найти ответа, казалось, что мысли перекроют артерии, и это повлечет неминуемую смерть. "Как жаль, что это невозможно," - подумал он. Его шаги становились все тише и тяжелее, как будто идешь босиком по кромке льда. Двигаясь только вперед, даже не сворачивая, он и не заметил, как из города добрался до указателя с высеченным каллиграфическим шрифтом названием города "Кольмар", а рядом - почтовый ящик, куда ты грустно кладешь письмо для своей дорогой бабушки. Когда он впервые увидел тебя, посмотрел в твои фиолетовые глаза, ты напомнила ему всех, кого он любил, с кем хотел быть вместе. Он стоял, как вкопанный. Ему казалось, что твой глубокий голос преследует его, как вдруг он вспомнил, что никогда не слышал его. Тебя зовут Бернадетт. Ты - пухленькая четырнадцатилетняя девочка со смольными волосами, переплетенными в два пучка, и глазами, повторяясь, необычно-фиолетовыми. Ты любишь носить лиловые юбки и сиреневые серьги в узор трефовой масти. Ты из тех людей, которые просто существуют, как рыба: твой дом — аквариум, а в нем всего лишь несколько сантиметров воды, и твоя жизнь легка, беззаботна, ты стараешься меньше думать о своем окружении, но все меняется, когда, всплывая на поверхность и лишаясь воды, ты понимаешь, что через несколько дней, когда ты снова увидишь его, совсем случайно, на одной из улиц своего города, ты заплачешь. Ты - одна из тех, кого очень сильно любят за первое впечатление, но никто никогда не узнает, что если тебя схватят за горло, ты возьмешься за нож. - Эм-м... привет? - неуверенно сказал он. Ты не заставила его долго смотреть на свой одинокий профиль, повернулась к нему лицом. Он не выдержал. Ты улыбнулась тогда. И он, кажется, тоже улыбнулся. - И тебе привет! - Ты была соткана из темной материи, а твой голос взрывал тишину, подобно удару кометы о синюю гладь бескрайнего льда. Ты выпадаешь из миропорядка слов, понимая, что пустота, оставленная тобою в его сердце, обязательно превратится во что-то хорошее, например, в цветы, но ты еще не знаешь, что у него аллергия на них, особенно на твои любимые незабудки. - Ты тот самый приезжий, о котором мне подружка рассказывала? - Весьма вероятно. - Почесал затылок. - Как тебя зовут? - Лукас, а ты... - Ох, я - Бернадетт. Очень рада знакомству с тобой! Ты как, надолго приехал, или один из тех, кто постоянно переезжает из города в город? - Картавость ее речи почему-то забавляла Лукаса. - Ну, моя семья нечасто переезжает... На самом деле мы уехали отсюда лет пять назад, но из-за сложившихся обстоятельств вернулись, но я даже рад этому. - Рад? Почему же? Какие на то причины? - На самом деле я хочу встретиться с одним человеком, но думаю, что спустя столько лет вряд ли узнаю ее. Ну, знаешь, со временем образы людей забываются. - Ему часто говорили, что если бы захотел, он бы запомнил ее образ, но это мнение ошибочно: даже если это действительно важный человек, через год ты забудешь цвет его глаз, через три - его имя, а через пять лет ты можешь даже не вспомнить о том, что он был. В данном случае он не помнит только внешность и ее имя, потому что слишком привык называть ее мамой. - Понимаю. Я не могу сделать для тебя больше, чем просто сказать тебе, что я надеюсь, что вы с ней еще встретитесь. - Да... Наверное, стоит сказать за это спасибо. Ты уже уходишь? - Я не знаю. В этот вечер мне не очень хочется быть одной и я бы была не против недолго постоять здесь, с тобою, и ты этого безусловно хочешь. Хотя... нет! Мне не нравится эта идея! Давай я отведу тебя кое-куда, где ни меня, ни тебя никто не ждет. - При условии, если это того стоит и если ты разрешишь взять тебя за руку. Не время шутить про неудавшийся пикап, хотя я старался! - А-ха-ха-ха, но посмеяться с твоего пикапа можно, ведь правда? По крайней мере, никто не запрещал, а если и запретит, то я постараюсь сделать вид, что не услышала. - Как бы громко вы не смеялись над этой неловкой ситуацией, в итоге ты взяла его за руку только из-за условий, не по собственной воле. Пробивался томно свет яркий, сквозь иллюзию твоих мечтаний трепетно маня, но вы шли дорогую ясной, в место, где солнце не осветит, где дует теплый ветер и время превращается в прах. Лукас думал, что это не имеет смысла, абсолютно никакого, но каждый раз, когда он видел твою спину, руку, ведущую куда-то, мысли стирались в пепел, но это неважно, ведь скоро он опять задаст себе кучу вопросов, на которые не сможет дать ответ, а пока он был рад просто слышать твое "Осторожно, тут много камней", или "Посмотри, какая красивая птица". Теперь слыша твой голос так часто, он был уверен, что никогда его не забудет, но на самом деле он не сможет вспомнить его уже в следующем месяце. Он уверен, что последовал за тобой из-за появившегося в сердце теплого чувства, но на самом деле он просто хотел убежать от вещей, которые делают его несчастными, он просто не хотел возвращаться домой, где его никто не ждет. Он уверен, что доверился тебе, потому что искра озарила его сердце, но на самом деле он просто доверялся кому угодно, потому что устал быть один. Он был уверен, что достаточно крепко держит твою руку, но на самом деле твои пальцы проскальзывали, как вода, и если бы вы стояли на обрыве скалы, то ты бы упала, разбившись насмерть. Он был уверен в том, чего не было на самом деле, хотя уже завтра он поймет, что ошибся, перепутал иллюзию и действительность - все-таки он неглупый мальчик. И ты. Ты видишь все перед своими глазами, редко застилая это розовой пеленой, видишь все, но случается и так, что не дальше своего носа. - Нам еще долго идти, Бернадетт? - Не переживай, мы почти на месте, - и почему-то после этих слов ты замолчала. - Когда мы дойдем? - Когда ты перестанешь думать, зачем пошел за мною. Знаешь, не хочу, чтобы ты думал, что я отведу тебя в особенное место. Мне кажется, это было бы странно. - Ты натянуто улыбнулась. - Я отведу тебя туда, где часто бываю с друзьями. Ой, да тебе все равно понравится! - Я и не думаю лишнего. - Тогда почему после этих слов ты отпустил мою руку? - ты усмехнулась. - Ха! Явно не поэтому! А он словно отдавался на волю ветра, чтобы тот унес его вдаль, и неважно, куда именно его занесет, ведь это все равно ничего не изменит: приходится отдаваться моменту, который завтра будешь бояться повторить, и, тем не менее, он ни о чем не жалеет и даже не подозревает, что когда он посмотрит в твои глаза, он больше не посмеет сравнить тебя со всеми, кого он любил, никогда, никогда (он еще не знает, что будет сравнивать тебя со всеми теми, кто намного лучше тебя). Душа трепещет и плачет от того, что творится в уме, но он твердит, что все будет иначе. Он уже было начал думать, что ты соврала ему, но перед тем, как он нарушил молчание первым слогом твоего имени, вы вышли в поле цветов, в которых ты однажды мечтаешь умереть, но не сейчас, скорее всего, на старости лет: ты встретишь смерть, как старого друга, спросишь, где она пропадала столько времени, а она усмехнется, вздохнет и тише ответит тебе: "Я хотела встретиться с человеком, которого ты любишь", и ты поймешь, это - он, но не сразу разглядишь его труп у своих ног. А сейчас он не посмел отвести глаз от ромашек в красочном букете, с корней которых сыпалась земля, и поле, в котором хотелось уснуть в июльскую ночь, как жаль, не на берегу Балтийского залива. Сначала не понимая неожиданного всплеска эмоций, ты разволновалась, но вместе с его лучезарной улыбкой пришло осознание. - У тебя красивая улыбка, - сказала ты и, кажется, тоже улыбнулась. - Но ведь это действительно потрясающе. Я жил здесь раньше, но этого места я не видел, или просто не обращал внимания. Теперь постараюсь не забыть... поле, - он хотел сказать "...не забыть тебя", но продолжал акцентировать внимание на поле цветов, надеясь, что ты не заметишь заминки между предпоследним и последним словами. И кажется, он никогда, никогда не узнает, что его губы дрожат, когда он говорит о тебе. - Да, постарайся не забыть. - Ты не дыша упала в море цветов. Бабочка пролетевшая мимо помахала крылом в сопротивлении ветру, а ты подумала, что тебе. - Согласись, что это здорово. Здорово до тех пор, пока я не заставлю тебя поднять меня! А я тяжелая! - Еще неизвестно, кто кого поднимать будет, но я лучше воздержусь падать на землю... Не люблю жуков. - А-ха-ха, кто бы мог подумать, что у тебя такие забавные слабости. И пускай ты будешь против, но... - старалась говорить тише, как будто боясь, что кто-то их может услышать, потянула его за руку - ты не уверена, что после этого у него не останется царапин на предплечьях, но все равно. - Не сопротивляйся! Падай уже! Мне надоело тянуть тебя вниз! - Победа была близка. - Угх, вот зараза! - Вот настырная! - Когда ты в очередной раз схватилась за его предплечье, почему-то сейчас - не отпуская, он притянул тебя к себе, поднимая с земли, и как жаль, что твои онемевшие ноги не держат тебя, и как хорошо, что его рука не дает упасть. - А ты не врала, говоря, что тяжелая... - Тебе повезло, что это я. Сказать любой другой девушке о ее весе опасно для здоровья, и мне с трудом верится, что ты знаешь об этом! - Бла-бла-бла-бла-бла! Так... сколько ты весишь? - Да ну тебя! Вы разговорились, не заметив, как прошел целый час. Лукас был по истине счастлив проводить время с тобой, слушать твои рассказы, вторить шутки, заученные уже наизусть и улыбаться до тех пор, пока ему не показалось, что цветы горят: это были не те цветы, среди которых вы стояли, и даже не те ромашки в красочном букете, нет, это были цветы его сердца, и тебе так жаль, что с каждым приходом тишины они начинают медленно гореть, огонь распространяется и сжигает сердце целиком, а ему становится все равно, услышит ли он еще когда-нибудь твой глубокий голос. Но завтра все изменится и он снова захочет увидеть тебя. Тебе тоже. Тоже. Тебе тоже абсолютно все равно, ты не спросишь, придет ли он сюда еще раз, тебе неинтересно, как звучит его осипший во время болезни голос, ты не попросишь утешить тебя, когда тебя снова обидит двоюродный брат, а единственным, что ты скажешь ему, будет: "Пожалуйста, уходя, погаси свет", и в тот момент он почувствует, как небо перевернулось и упало (и мы говорим не о том небе, которое сияет над нашими головами синим пламенем". - Думаю, мне уже пора, Лукас. Спасибо за время, что мы провели вместе. - Уже уходишь? Но еще только шесть часов вечера! Я не хочу уговаривать тебя остаться, или что-то в этом роде, но ты не думаешь, что это действительно рано? - Если я не вернусь домой до возвращения мамы с работы, то получу скалкой по голове, а еще в наказание - генеральная уборка. Я это просто терпеть не могу, вот прям ненавижу всем своим нутром. - Лгунья. Уходишь потому, что тебе наскучило стоять здесь вместе с ним. Если честно, ты очень устала от этого. - Ах, теперь ясно. Ну, что ж, тогда беги. В любом случае, я надеюсь, что мы с тобой когда-нибудь встретимся снова. - Возможно, на этом же месте, если ты, конечно, не придумаешь что-нибудь лучше. Что ж... Наверное, это прощание? - когда ты попрощалась с ним, он почувствовал нож, застрявший в его гортани, и он думал, что ты - тоже, но он ошибся: ты ничего не почувствовала. Он хотел попросить тебя об одной эгоистичной вещи, и как жаль, что когда ему хватило смелости вымолвить простое "Ты можешь...", забвение забрало его и он решил представить, что ты уже ушла. Ушла. И тогда он представил, что ты уже во дворе своего дома: ледяная рябь канала, твои босые крапчатые ноги ступают по зеленой траве, пока ты поправляешь черную прядь своих волос, вырванную из прически мистралем; и ты слышишь, как сосед сверлит стену для своих новых восхитительных картин, по которым уже завтра пройдется в уличной обуви, а потом выкинет, но это неважно - послезавтра он нарисует новую, будет сверлить для нее стену, а потом разрешит своей дочери вымазать ее пластилином, чтобы через неделю нарисовать еще одну; ты слышишь, как твоя двоюродная сестра просит у мужа новое пальто, на этот раз - темно-циановое, которое она упрямо считает синим; но ты никогда не услышишь эгоистичной вещи, о которой он хотел попросить, но это все равно неважно, ведь ты ушла, как жаль, только в его представлениях. Так что теперь, Бернадетт, пожалуйста, представь, что на самом деле тебя там не было. Неважно. Неважно? Он понял, что совсем не знает, на что идет, решив представить, что ты вернулась. - Ты можешь проводить меня кое-куда? Не потому, что мне будет страшно идти в темноте. Я не боюсь темноты, - сказала ты, боясь увидеть его при полуночи в садах соседнего дома, ведь ты уверена - в кармане он прячет нож (тебе хочется верить, что, доставая его, он возьмется за лезвие и прорежет большой палец насквозь). - Я просто не хочу оставаться одна. - Конечно! Я провожу тебя, Бернадетт! А твое "кое-куда" - это домой? - Нет. - Странно, ты говорила, что должна спешить домой, но... неважно. Просто скажи, куда мы пойдем. - И он пойдет. Он бы не испугался, узнав, что в тот момент, когда он отважно решил представить, что ты вернулась, ты уже ушла. Он ни о чем не жалеет. В любом случае, даже если вдруг время повернется вспять, все повторится в точности, как и было. - Идем. В лес. Вы зашли в лес, когда он вспомнил те судороги, которые испытывает человек, находящийся в клетке, и в этот момент он захотел отпустить твою ледяную ладонь, и как только сделал это, понял, что отстал от тебя, и как только он захотел догнать уплывающий силуэт, поскользнулся на луже собственной кровь, и как только он ощупал сгустки своими пальцами, холодное дыхание у плеча заставило его замереть, его окликнул голос, но голос - не твой: между выдохом каждым и вдохом он слышал твердое звучание последнего слога своего имени. И повторяясь: голос - не твой, наверное, поэтому ему было так страшно (и, честно говоря, я впервые видел, как губы дрожат), и его вряд ли успокоит, если я признаюсь, что на самом деле это был мой голос. "Привет?"