Ночь братоубийства

Каин убил Авеля. Ромул убил Рема. На том стоит Рим. На том стоит Рим… Чезаре смотрит в окно — совсем как в ту ночь, когда впервые открыл Микелетто душу и лёг с ним в постель, — и, как и в ту ночь, чувствует холодную испарину и безостановочную дрожь. Вот только если тогда его колотило при воспоминаниях о бесстыжих приставаниях Хуана, то теперь Хуан мёртв. Чезаре вряд ли убил бы брата, если бы тот домогался только его. Может, и пригрозил бы кинжалом, но, скорее всего, спрятал бы клинок в ножны, так и не обагрив кровью. Ну, может, оцарапал бы Хуану для острастки лицо; не более. Если бы не то, что рассказала ему Лукреция. Хуан лез с наглыми объятиями и слюнявыми поцелуями не только к брату — он осмелился покуситься на их сестру. И Чезаре готов был презреть собственную честь и безопасность — но не Лукреции. Пусть братоубийство легло на его душу столь тяжким грехом, что его не искупит никакая епитимья, — ради того, чтобы Лукреция могла спать спокойно, стоило обречь себя на вечные муки в аду. Возможно, он даже встретится там с Хуаном. Возможно, там между ними больше не будет вражды. Сперва он даже не был уверен, что собирается убить. Хуан в очередной раз облапал его при всех на ужине у матери и поцеловал взасос прежде, чем Чезаре успел вырваться; потом они подрались в подворотне, и Чезаре сказал, что Хуан может сколько угодно лезть к нему, может даже изнасиловать его по примеру Марко Антонио — если одолеет, — но пусть больше не смеет приближаться к сестре… А Хуан расхохотался ему в лицо и ответил, что ему не нужно искать шлюх на стороне, поскольку его младшие брат и сестра дьявольски хороши собой, всегда готовы раздвинуть ноги и уже разогреты другими мужчинами… Чезаре не помнит, как выхватил кинжал. Девять ударов. Ослеплённый яростью, он раз за разом по рукоять погружал клинок в грудь брата, неотрывно глядя в его ошеломлённое лицо, с которого приближающаяся смерть стёрла гнусную ухмылку. Он хотел, чтобы последнее выражение лица Хуана навсегда осталось в его памяти. «Ты спрашивал о Микелетто», — громко и отчётливо произносил он в перерывах между ударами. «Говорил, что он переметнулся ко мне, потому что я под него лёг. Хочешь знать правду, брат? Да, я отдался ему… хоть и не по этой причине он ко мне перешёл… но ему — ему я отдался, а под такого, как ты, не лёг бы никогда… ты хуже Марко Антонио…» Хуан только глотал ртом воздух, и сквозь предсмертную муку в его взгляде проступало всё большее изумление… и что-то ещё, что-то давнее, почти забытое, от чего у Чезаре болело в груди, словно он вонзал клинок в собственное тело. Но перестать наносить удары он не мог. Наконец дожидавшийся за углом Микелетто подошёл к Хуану со спины и, тихо сказав Чезаре «Довольно, господин», перерезал ему горло. Они сбросили тело в Тибр, и Чезаре, вручив Микелетто кошель с дукатами, сказал, что до утра тот свободен, — а сам выпил в одиночку кувшин вина и… Он убил Хуана, защищая честь сестры, — запятнал руки кровью брата, погубил свою душу… и сам оказался ничуть не лучше. Или всё же лучше?.. Он ведь ушёл, заставил себя уйти… а то, что успело произойти, было не вопреки желаниям Лукреции… Нет. Нельзя перекладывать часть вины на сестру. Ответственность всегда лежит на мужчине — тем более, если не женщина взялась соблазнять его первой. — Вы звали, господин? Чезаре резко поворачивается к стоящему в дверях Микелетто. Вопреки его ожиданиям, де Корелла не только не отправился тратить полученные дукаты — кровавые дукаты — в бордель, но даже не лёг спать; слуга, которого Чезаре послал за ним, сказал, что он находился в своей комнате одетый. — Да… да, звал, — Чезаре подходит к Микелетто, вглядывается в скрытое маской лицо. — Скажи, Микелетто… может, мне стоило приказать тебе убить меня вслед за Хуаном? Нет, молчи… да, я пьян… но… Я оказался не лучше Хуана, Микелетто… я тоже чуть не овладел родной сестрой… Из груди Чезаре вырывается мучительный стон, и он, покачнувшись, буквально падает в объятия вовремя подхватившего его де Кореллы. Тот не говорит ничего — только обнимает его, начинает перебирать пальцами спутанные тёмно-русые пряди, — и его молчаливая поддержка помогает Чезаре снова заговорить. — Я напился… когда ты ушёл… и — и забрался в окно её спальни… Я хотел только взглянуть на неё, Микелетто, только взглянуть, понимаешь? Убедиться, что с ней всё в порядке — теперь, после смерти Хуана… Она спала — такая прекрасная и невинная в лунном свете, жемчужно-белая кожа и червонное золото волос… обнажённое плечо выглядывало из-под одеяла… Она позвала меня по имени ещё прежде, чем я подал голос, ещё не зная, что это я… Мне так хотелось поцеловать её губы — и я поцеловал… И она отвечала на мои поцелуи, Микелетто, она сама обвила руками мою шею, она называла моё имя… Я мог лечь рядом и взять её, я ведь так давно её желал… боялся признаваться в этом самому себе — и всё равно желал… Но я сдержался и отстранился от неё, и сказал, чтобы она спала дальше… она повернулась на бок и почти сразу же уснула — должно быть, выпила на ночь опиумную настойку, в последнее время она часто жаловалась, что плохо спит… Если она спросит меня наутро, я скажу, что ей всё приснилось… это ведь будет правильно, да? Но я был грешен мыслями, Микелетто, а теперь грешен и деяниями… я желал брату смерти — и я убил его, я желал сестру — и едва не овладел ею… — Но всё же не овладели, — тихо говорит Микелетто, и его обветренные губы прижимаются к виску Чезаре. — И вы сами сказали, господин, — вы не делали ничего, чего не хотела бы мадонна Лукреция… Не нам судить о собственных грехах. А ваш брат — он сам напрашивался на смерть. — Я не прощу себе его убийства, — выдыхает Чезаре, поднимая голову и глядя в золотисто-карие глаза Микелетто. — Может, прощу влечение к сестре… ты прав, я всё же не тронул её, и она тоже хотела… но не смерть Хуана. Пусть он трижды виноват. Под конец… за миг до смерти… он так посмотрел на меня… совсем как в детстве, не так, как смотрел в последнее время… Микелетто больше не пытается ему возражать — он слишком хорошо понимает своего господина и любовника. Его ладони обхватывают лицо Чезаре, и губы прижимаются к губам — мягким, нежным, утешающим поцелуем. Обещанием быть рядом всегда и разделить любые грехи — кроме разве что страсти к Лукреции. — Микелетто… — голос Чезаре срывается, во рту пересыхает, хоть он и выпил немало вина, — я хочу, чтобы ты выпорол меня. Сейчас. Не в качестве наказания за грехи — просто… мне это нужно, понимаешь? Вот плеть… выпори — а потом оттрахай так, чтобы несколько дней в седло сесть не мог… Микелетто не спорит. Молча кивает, заводит руки за голову, развязывает маску и откладывает её в сторону, открывая изуродованное шрамами лицо. Мягко толкает Чезаре в плечо, и Борджиа, тоже кивнув — быстро, лихорадочно, — поворачивается спиной, начинает поспешно раздеваться, путаясь в шнуровках. Микелетто, вопреки обыкновению, не помогает ему — и не торопит. Оставшись обнажённым, Чезаре ложится ничком поперёк кровати, чуть раздвигает ноги, заводит руки за голову. И не кричит — только с присвистом выдыхает сквозь зубы, когда первый удар плети ложится на ягодицы. Ещё удар. Ещё. Плеть свистит в воздухе, обжигающая боль расходится по всему телу — хотя бы отчасти выжигая боль душевную. Микелетто не щадит его сегодня — он понимает, как нужны Чезаре эти жгучие удары. Снова свист плети. Ягодицы горят огнём, Чезаре, не выдержав, глухо стонет сквозь зубы — одновременно от телесной боли, душевной муки и возбуждения, которое у него всегда вызывает порка. Новый удар — заставляющий вздрогнуть всем телом. Чезаре сильнее зарывается лицом в простыню, сжимает её в кулаках — и приподнимает ягодицы навстречу плети. Хуан, захлёбывающийся кровью из перерезанного горла, глядящий на него с ужасом и странной, почти детской обидой… Хуан, с глумливой усмешкой вплетающий пальцы ему в волосы, собираясь поцеловать… Они с Хуаном — снова дети, играют вместе, весело смеются… «Нам нечего бояться, братишка!» — Хуан — на год старше, чуть выше ростом, — обнимает его одной рукой за шею, и они хохочут в голос — мальчишки, невинные и беспечные. «Мы же Борджиа! И мы всегда вместе!» Всегда вместе… всегда вместе… Они ещё будут вместе — в аду… всегда… Хуан-ребёнок, счастливый и смеющийся… Хуан, лезущий к нему с поцелуями… Хуан, истекающий кровью, умирающий от его руки… Лукреция — со слезами на глазах жалуется на приставания Хуана… Лукреция — её нежные руки обвиваются вокруг его шеи, губы трепещут под его губами… Он не простит себя. Никогда. Может, простит за сестру — но не простит за брата. Плеть вновь и вновь ложится на тело, Чезаре стонет в голос — но не замечает этого. — Довольно, господин, — голос Микелетто. Спокойный, уверенный. — Возьми меня, — не поднимая головы, хрипло шепчет Чезаре — и чувствует на глазах слёзы. От боли или от воспоминаний? Он возбуждён — налитая желанием плоть трётся о смятые простыни, — но душевная боль всё равно заставляет сжиматься сердце. Шорох одежды. Микелетто прижимается к нему сзади, и Чезаре понимает, что сегодня он не стал раздеваться — только высвободил член из гульфика. Грубые кожаные штаны наёмника прижимаются к исхлёстанным ягодицам, добавляя боли, — но Чезаре этому только рад. Он заслужил и эту боль, и любую другую. Заслужил… и она заставляет его член напрягаться сильнее. Поначалу он отдавался Микелетто только лицом к лицу и настаивал на том, чтобы они оба были полностью обнажены, — только так ему удавалось не вспоминать надругательство, которое довелось претерпеть в Марино. Но сейчас Марино не вспоминается. Не вспоминаются Марко Антонио и его солдаты. Только Хуан — и страсть в глазах Лукреции. — Давай, — выдыхает Чезаре. — Без масла. Без пальцев. Давай, мой Микелетто… Микелетто снова не возражает — и входит в него одним резким сильным толчком, засаживает по основание, почти так же, как делали насильники в Марино… но это неважно. Чезаре отзывается стоном боли и удовольствия — и Микелетто накрывает его заведённые за голову руки своими, переплетает пальцы и, не давая привыкнуть, начинает размашисто двигаться. Чезаре стонет при каждом толчке, извивается под Микелетто, вжимающим его сильным телом в постель. Да. Да, так. Сегодня — именно так. С обжигающей болью, но каждый раз — со вспышкой наслаждения… Воспоминания уже не мучают. Чезаре отдаётся Микелетто душой и телом — и душа ненадолго обретает покой. Вопреки обыкновению, Микелетто не шепчет ласковые слова, не ласкает его член — только больно покусывает плечо, тут же проходясь по местам укусов языком. И этого достаточно — Чезаре трётся ноющей от возбуждения плотью о простыни и в какой-то миг выплёскивается на них, содрогаясь в спазме острого, мучительного удовольствия. Микелетто отпускает его руки, сжимает пальцами ягодицы, ещё несколько раз толкается внутрь — и тоже изливается, заполняя Чезаре горячей влагой. — Спасибо, — шепчет Чезаре, когда Микелетто, осторожно выйдя из него, откатывается, привлекает его к себе на грудь и начинает гладить по плечам, словно прося прощения за недавнюю грубость. — Спасибо, мой Микелетто. Это… сегодня это как раз то, что было мне нужно. — Я знаю, — тихо отвечает Микелетто и снова целует его в висок. — Поспи. Поспи, Чезаре… Я буду рядом. — Всегда, — бормочет Чезаре и утыкается лицом в грудь де Кореллы. Судя по тому, как болит зад, в седло ему завтра и впрямь будет нелегко сесть… но — что ж, он действительно хотел именно этого. — Всегда, — эхом откликается Микелетто и опускает прохладную мозолистую ладонь на его истерзанные ягодицы. Чезаре вздыхает от удовольствия и закрывает глаза. Хуан ещё будет сниться ему, он это знает. И влечение к Лукреции… он справился с ним сегодня, но справится ли в следующий раз?.. Но в эту ночь — ночь братоубийства — он сможет уснуть спокойно. После того, что сделал по его просьбе Микелетто, — и потому что тот держит его в объятиях.