the only habit.

Ричи сидел в кабинете, переставлял песочные часы и наблюдал, как песок медленно просачивается, опускаясь на донышко другой половинки. Зрелище увлекательное тем, что затягивает настолько, что забываешь о самом наличии времени, оно будто не существует для тебя в данную секунду. В такие моменты, когда Ричи терял концентрацию и задумывался над чем-то. Все мысли Ричи пускались в пляс: все невысказанные фразы, все неудавшиеся попытки сделать что-то важное, всё то, что Ричи прятал в глубины своего подсознания, вырывались из клетки и прожигали ему голову, надевали на него кандалы, чтобы он не переставал думать, не переставал бесконечно смотреть на этот чёртов песок в часах. «К дьяволу их, сейчас бы разбить их об стену». Но что-то будто держит, не давая сделать и движения. Заставляя смотреть, переворачивать их раз за разом и думать, вспоминать. А вот и первая фраза, с которой он просыпается каждое утро и с которой каждую ночь закрывает глаза перед тем, как уснуть. «Я всё потерял» Как нельзя точно сказано. «Но это ведь не так! — упрямо твердит себе Ричи каждые день раз по сорок, — я больше не тот парниша, что постоянно вставлял неуместные шуточки, за которые мне изрядно доставалось. Я в шоу-бизнесе, я сам Пластинкин, человек с множеством голосов. Я богат, у меня прекрасные апартаменты. Я даже не ношу очки. Так, с какой стати я что-то потерял?». Но внутри всё равно скребётся назойливый голос, оставляя маленькие царапины на сердце, да и на самом теле. «Вспомни, Ричи, что ты упустил, а точнее кого». — Кого? — Чуть осипшим голосом переспрашивает вслух, будто разговаривает с кем-то, — нам сделали хорошие предложения, я не виноват, что мы оказались в разных городах. Она мне нравилась, конечно… — Я говорю не о ней, Ричи. Вспомни детство. Вспомни того, ради которого ты бы бросил своё радио-шоу, все свои деньги, все свои дорогие костюмы. Того… ради которого ты бы снова вернулся туда, снова бы позволил объять тебя ужасу, мерзкому и липкому страху, что поглощал тебя. Ради которого ты бы выдержал все нападки, все избиения, оскорбления, многочисленные погони и издевательства. Ты вспомнил кто это, Ричи? — противный, шипящий и до замирания от ужаса сердца знакомый голос, только он не мог вспомнить, кому он принадлежал, не замолкал, он всё говорил, говорил, говорил… Разве был у него когда-нибудь хоть один человек, ради которого он мог бы бросить всё, что у него сейчас есть? Просто сорваться и отдать самого себя, не требуя ничего взамен? Подарить себя кому-то? Нет, не может быть. — Эдди, — на полувыдохе, сдерживая слёзы от моментально накатывающих воспоминаний: как они разрушали дамбу, хорошо спроектированную Стогом; фотография в альбоме у Билла дома; поездки на велосипедах к пустоши; совместные прыжки со скалы в воду; рыжие, как поспевшая рябина осенью, волосы Бев; шутки про мамаш, он и сейчас не редко разбрасывается ими, но про мамашу Каспбрака шутить было по особенному весело; красный шарик; Оно; кровь из умывальника; сломанная рука Эдди; ингалятор Эдди… Он качает головой, отрицая имя, так быстро успевшее сорваться с языка. Он не хочет принимать это за правду. И его ломает, будто тысячи маленьких осколков вонзили в каждый миллиметр тела. Истина всегда болезненная, а такая пронзает как в первый раз. Хватается за голову, которая раскалывается, как от удара молота по наковальне. Встаёт с кресла и медленно подходит к гардеробу, где висит пальто, пихает руку в левый карман, доставая ингалятор. Привычка, единственная привычка, которую он привёз из детства, привёз из Дерри. Он знает, что через несколько дней придёт время, когда Майк позвонит и напомнит ему про обещание. Он, как всегда, скажет какую-нибудь несмешную шутку одним из множества голосов. И после маленькой приветственной беседы Майк задаст вопрос, ради которого позвонил: «Приедешь?» И он уже знает, что ответит.