Stockholm Syndrome

Ты любишь свою мечту, лелеешь свою боль, наблюдаешь, как я медленно схожу в могилу, Я не знала тебя, Я не знала тебя. Пьешь по глотку ненависть из стакана с молоком, впрыскиваешь страх в мои хрупкие вены, Я не знала тебя, Не знала тебя. Говоришь мне всякую чушь, Хотела бы я в нее поверить. Ты предоставляешь меня самой себе, И так мало осталось того, что я могла бы дать. Убей меня, я – чудовище, Ты сделал меня жестокой, но я не неудачница, Убей меня, я – чудовище, Умоляю тебя, ведь сама я не убийца. Исцели меня, я – чудовище, Ты проливаешь мою кровь, а я просто мечтательница, Убей меня, я – чудовище, Ты заставил меня плакать, но скоро все кончится. Ты плывешь по своей мечте, управляемый своей целью, притворяясь, что достиг ее, смеясь над моей болью, смеясь над моей болью. Тебе было нужно лишь развлечься с милой девушкой, ты отсеиваешь свой свет, разрываешь меня на части, кровь приливает к моей голове.

(c.) Kill me, I`m a Monster Стокго́льмский синдром(Stockholm Syndrome) — термин популярной психологии, описывающий защитно-подсознательную травматическую связь, взаимную или одностороннюю симпатию, возникающую между жертвой и агрессором в процессе захвата, похищения и/или применения (или угрозы применения) насилия. Под воздействием сильного шока заложники начинают сочувствовать своим захватчикам, оправдывать их действия, и в конечном счете отождествлять себя с ними, перенимая их идеи и считая свою жертву необходимой для достижения «общей» цели. Я сижу в кресле, прижимая ладонь к кровоточащему плечу, пустым взглядом сверля бокал с виски, зажатый в твоих пальцах. Делая глоток, отставляешь его в сторону, продолжая рисовать. И плевал ты на истерическую дрожь, пробирающую мое тело. Видимо, перестарался, задев один из нервов плечевого сплетения, а теперь вынуждаешь меня истекать кровью. Лишь изредка пронзаешь взглядом, удовлетворенный и расслабленный, а я наблюдаю, как легко, непринужденно порхает по бумаге карандаш, борясь с желанием встать и уйти. Нельзя. Ты запретил мне двигаться. Это нарушит хрупкое вдохновение чудовища, живущего внутри тебя. Не нужно причин, чтобы поступать со мной так, ты никогда не оправдываешься, не жалеешь, удовлетворяя свои темные желания с моей помощью. — Ненавижу тебя, — не выдерживая, шепчу я, смутно осознавая, что побелевшие губы едва шевелятся. Ты как-то странно усмехаешься, даже не удостоив меня ответом. Продолжаешь наслаждаться ситуацией, хорошей выпивкой и моим плачевным состоянием. Знаешь, я ведь близка к обмороку. Мне больно. Почему ты не хочешь помочь мне, Клаус? На глаза наворачиваются злые слезы. Ведь я была уверена, что никогда не сдамся. Как это было давно… — Тебе понравилась Венеция, куколка? — лениво протянул ты, улыбаясь краешком губ. Кукла. Куколка. Ты называешь меня так, намеренно пытаясь задеть. Это пренебрежительно. Безнадежно. Но… до ужаса честно, потому что так ты со мной и обращаешься: как с марионеткой, с любимой игрушкой. С чувствами которой считаться не обязательно. — Нет, — раздраженно выпалила я. Знаю, это по-детски. Ты отрываешься от своего «творчества», задумчиво склоняешь голову набок. — Не стоит преуменьшать достоинства Италии лишь из-за меня, Елена, это глупо. Даже для тебя, — в твоем голосе звучит легкое пренебрежение, и это задевает. — Пошел к черту! — мгновенно взрываюсь я, не успев себя остановить. А ты, казалось, только этого и ждал. В этом заключалась прелесть наших отношений: тебе безумно нравится подчинять своей воле, менять мой внутренний мир, шокировать. Этот фальшиво-пораженный взгляд «а-ля - надо же, кукла бунтует», бесил меня до чертиков. — Иди сюда, — хрипло, но властно. Ты сбиваешь с меня спесь лишь одной своей интонацией. — Клаус, я устала, — тело, словно налилось свинцом, я не могла заставить себя встать с проклятого кресла и приблизиться, поэтому, предприняла робкую попытку сгладить ситуацию. — Не люблю повторять дважды, — твой голос звучит так ласково. Наигранно, к сожалению. Тебе нравится вселять страх, что скрывать, тебе и удается выше всяких похвал. Знаешь, все дело в твоей непредсказуемости, этих коронных обращениях, добродушной улыбке. Ведь под ними всегда есть подтекст, напоминание о том, кем ты являешься на самом деле. Выродок. Монстр. С поистине дьявольской фантазией, если дело касается жертвы. Идеальный агрессор. Всхлипнув, я поднялась на ноги, пытаясь побороть головокружение. От слабости потемнело в глазах, но я пытаюсь быть сильной, продолжая прикрывать ладонью плечо, хотя от этого отнюдь не легче. Струйка крови проделывает незамысловатый путь, скатываясь по спине… Ощущение не из приятных. Хочу попасть в тепло, свернуться калачиком и заснуть. Ничего не чувствовать. Не двигаться в объятия жестокости и темноты. Почти добровольно. Я – зависимый элемент, мне лучше быть умницей… Ужасно звучит, но все, как ты любишь. В этом суть: желаемого ты добиваешься всегда, а вот КАК именно ты это сделаешь, зависит от меня. Этакая издевательская иллюзия права на выбор. Каждый шаг дается мне с трудом, необходима хоть какая-то опора, но ее нет. В нескольких сантиметрах от тебя я едва не теряю равновесие, но ты подаешься вперед, легко обхватываешь мое запястье рукой и тянешь к себе, усаживая на колени. Запутываешься пальцами в моих волосах. Я закрываю глаза, но по щеке все-таки скатывается одинокая слезинка. — Ты боишься, милая? — нежно стерев ее с моей щеки, интересуешься ты. Зачем ты так со мной, Клаус? Ты видишь, как я напугана, как нуждаюсь, наконец, в тишине и покое, но тебе все-еще мало… Почему тебя так возбуждает боль? — Пожалуйста, прекрати… — уставшим, пустым голосом прошу я, даже не задумываясь о том, как противоестественно все происходящее. Ты прав. Я меняюсь. Я уже никогда не буду прежней Еленой Гилберт. Знаешь… Я сама себе чужая. Абсурдно звучит? Вести с тобой мысленные монологи гораздо проще, чем изливать душу. Ты редко готов послужить жилеткой, любая забота от тебя мимолетна и необходима, как дождь после засухи, или же, свет в непроглядной тьме. Поразительно, но ты снимаешь маску так редко, что я ничего не могу с собой поделать и начинаю испытывать благодарность за это. Когда я сказала тебе об этом впервые, ты отреагировал ожидаемо: с усмешкой пожал плечами, говоря, что только те вещи, которых нет в избытке, люди умеют ценить на самом деле. — «Пожалуйста, прекратить» что? — поддеваешь, сжав пальцами мой подбородок. — Посмотри на меня. Я подчиняюсь. Зря. Твои глаза полны возбуждения, в них нет ничего человеческого. Сегодня ты во власти хищника. Сегодня ты пьян, недоволен. У тебя какие-то проблемы с поиском очередной стаи волков, обреченных быть в твоей дурацкой армии. В такие дни игрушке-Гилберт не стоит попадаться тебе под руку, а она, дурочка, хамит и пронзает тебя ненавидящими взглядами. Это называется, за что боролась… Провокация чистой воды. Я глубоко вздохнула, размышляя над тем, что будет дальше. Я не хочу больше играть в провокатора. Я же говорю… я просто заснуть хочу, спрятаться, в воздухе, в конце концов, раствориться. Хочу кусочек твоей человечности. Лечь, укрыться одеялом, зажмуриться и слушать истории об эволюции, твоем опыте. Как бы меня не шокировала твоя темная сущность, ты умеешь увлечь беседой. Иногда твои слова звучат, как сказки. Рыцари, дуэли, завоевания… Но… ты злишься. Когда ты в таком настроении, я сама себе мысленно подписываю приговор. — Ты снова сделаешь мне больно? — не выдержав, дрожащим голосом спрашиваю я. Дыхание становится прерывистым и нервным, ты же с какой-то грустной улыбкой касаешься отвратительной раны на плече, задумчиво щурясь. — Я еще не решил, — казалось, это тебя забавляет. — Все зависит от тебя. — Что? От меня? Если бы все зависело от меня, я бы предпочла вспышку света в этом кромешном мраке… — Не знаю. Умоляй меня. Или же, займи чем-нибудь поинтереснее. Всегда есть альтернатива, куколка. Альтернатива, которую я желаю, не придется тебе по вкусу. Твой намек звучит пошло. Ты ведь считаешь, что я принадлежу тебе целиком и полностью. А я стараюсь поменьше показывать буйный характер прежней девочки Елены, чтобы оградить себя от… сумасшествия? Может, если бы я играла в провокатора каждый день, у меня сформировалось бы психическое расстройство. До продуктивной симптоматики не дошло, когнитивные нарушения тоже отпали: у меня все еще нет галлюцинаций и бреда. Зато, в разделе негативной нашлась доля правды: снижение энергетического потенциала, апатия, безволие. "В редких случаях пациент может сохранять молчание, застывая в странных позах либо, наоборот, впадать в состояние бесцельного возбуждения: это признаки кататонии". Поежившись, стараюсь выбросить все из головы. Я не пациент, а ты не доктор. «Страх и тревогу нельзя просто взять и перечеркнуть, но страх и тревога не должны быть нормальным состоянием». Выходит, я просто не нормальна. Ты накрутил на палец локон моих волос, потянув вниз. — Еще, можешь разрыдаться. Я упоминал как-то, что давить на жалость бесполезно, но, ты же любишь бессмысленные поступки… А я люблю слезы. Доставим друг другу удовольствие? Словно толчок, окончательно выбивающий из равновесия. — Перестань. Пусти меня. Сейчас же, отпусти! — разозлившись, в отчаянии попыталась вырваться. — Хватит называть меня этим мерзким словом! Почему ты просто не можешь поступить нормально, отбросить все эти проклятые игры? Ты даже не ответил... Черт бы тебя побрал, не ответил. Тяжелый, обволакивающий, темный… взгляд убийцы скользил по моему лицу, а я практически задыхалась. От гнева, который не могу выплеснуть, от этой томительной беспомощности, остроты, ожидания… Многие писатели рассуждают о молчании. О теплом и легком, почти волшебном. Так близкие люди молчат вдвоем. О неловком. Так людям нечего сказать друг другу. А есть и то, что повисло в этой ужасной комнате. Режущее, мучительное, оно вынуждает теряться в догадках. Ты опускаешь ладонь на мое колено, заставив оцепенеть, затем скользишь выше. Придя в себя, я дергаюсь, а ты, неожиданно, поддаешься, разжимая стальную хватку. Не готовая к этому, я падаю с кресла, больно ударяясь о кафель. Слышу смех. — Ты такая забавная, — протянул, делая глоток виски, резко поднимаясь на ноги. Шагнул в мою сторону. В твоих глазах горел азарт. Несколько секунд ты просто смотрел на меня сверху вниз, затем подал руку, вздохнув. Не поддаюсь, продолжая сверлить тебя недоверчивым, обиженным взглядом. Обида… Народные мудрости гласят, что обидеть нас способен только тот, кто нам небезразличен. Интересно, ненависть считается? Гамма этого чувства яркая, мощная и разрушительная. Я говорю о настоящей ненависти, половина моих сверстников вовсе не знают, что это такое. Лишь словами бросаются, прячась в счастливом неведении. А я в свои семнадцать могу похвастать незабываемым опытом: я умею ненавидеть, знаю, каковы дыхание смерти и горечь потери, а главное, что же такое настоящая боль. И физическая, и моральная. Не думаю, что кому-то понравилось бы в моей шкуре. Не тот это возраст, когда девочке следует знать, что смерти можно желать в качестве избавления. Стоять с протянутой рукой тебе быстро надоедает. Рывком поднимаешь меня на ноги и толкаешь к стене. — Вижу, ты не в состоянии подобрать альтернативу, кукла, — шепчешь мне на ухо, затем касаешься губами влажной от слез щеки. Кукла. Кукла. Кукла. Кажется, мое сознание издевается, дублируя это слово, так неприятно царапающее по гордости и чувствам. — За что? Почему ты так со мной поступаешь? Вопрос дает мне выиграть время, ты отстраняешься, заглядываешь мне в глаза. Сейчас ты начнешь говорить о вещах, которые я терпеть не могу. Пожалуй, я знаю тебя не так уж и плохо. — Видишь ли, милая… Страх жертвы приводит меня в экстаз, — звучит мягко, почти по-доброму. — Тебе его все еще мало? — в моем голосе плещется вызов, но он ощутимо дрожит, что не укрывается от твоего внимания. К моему удивлению, твой взгляд смягчается. Редкое явление, если учесть, что веду я себя не лучшим образом. — Все бы давно закончилось. Знаешь, я не привык удерживать рядом с собой смертных маленьких девочек. Не скажу, что они мне не нравятся, но… в конечном итоге, насытившись, я убиваю. — То есть… оправдание в… — не в силах бороться со всхлипами, произнесла я, но ты приложил палец к губам, отрицательно покачав головой, призывая меня к молчанию. — Тшш. О каком оправдании ты бормочешь, а? Еще раз перебьешь меня, я разговорам предпочту действия, которые, уверен, не приведут тебя в восторг. Несколько секунд прошли в тишине. Убедившись, что я не желаю это проверить, ты усмехнулся, чуть склонив голову набок. — Признаюсь, сейчас я понимаю, что ошибся. Это увлекательно, маленькая. Наблюдать, как ты борешься со страхом, пытаешься достучаться до моей человечности. Ты до сих пор сопротивляешься. Ожесточаешься. Отчаянный, хрупкий человечек. Полностью зависимый от меня. Зависимая. Человек. Как природа могла не дать мне ни единого шанса защитить себя от такого исчадия Ада, как ты? Я хмурюсь, пытаясь унять негодование. — Ты болен. Твоя жажда подчинять, ломать… Это отвратительно! — Я нормален. Жажда повелевать заложена в каждом мужчине, на подсознательном уровне. В этом ведь есть что-то первобытное, притягательное, не находишь? Власть мужчины над женщиной, сильного над слабым. — Извини, что родилась во времени, когда цивилизованное общество осведомлено о равноправии. И не бежит решать любой конфликт с помощью грубого насилия. Ты никогда не получишь ничего хорошего, настоящего, подчиняя такими методами. Обращаясь с человеком, как с животным. Ты рассмеялся, прикрыв глаза рукой. Не ожидала такой реакции на мою браваду, но, признаюсь, это куда лучше, чем очередной урок послушания. — Я бы так не сказал. Есть такая занятная штука в человеческой психике: стокгольмский синдром. Стоп… Ты оскорбляешь меня, милая. Считаешь, что я обращаюсь с тобой так плохо? — Да! Кажется, тебе больше не весело… — Если бы это было так, я держал бы тебя в подвале, на цепи. — Ты уже держал меня… В подвале… — Всего пару дней, для профилактики. Не принимай близко к сердцу. Я уже забыл об этом. Я не смогла сдержать слез, опустив голову. Наказание… Дни, наполненные холодом, пытками, жаждой… для тебя всего лишь мера пресечения. — Забыл… А вот я нет. Я помню все. Чего я хочу? Вызвать в тебе сострадание, чувство вины? Ты вовсе не пытаешься меня успокоить, равнодушный к этой истерике. Твои глаза затуманены. Ты вжимаешь меня в стену своим телом, касаясь губами шеи, плеча, затем слизываешь языком дорожки слез. Кажется, ты едва слышишь меня. — Ты даже не зверь… Хищник не станет мучить жертву осознанно, он поддается инстинктам, чтобы утолить голод. А для тебя это наслаждение. На твоем лице появляется абсолютно мальчишеская улыбка: этакий ребенок, который задумал очередную шалость. — Моя милая девочка, не представляешь, как я люблю, когда ты говоришь обо мне в таком ключе. Все эти светлые монологи, сравнения с Дьяволом и бла-бла-бла… Очень льстит моему самолюбию, — насмехаясь, отвечаешь ты. Если честно, не убедил. Что-то мне подсказывает, что куда больше тебе нравится, когда я цепляюсь за твою человечность. — Разве это не грустно: быть в глазах окружающих монстром? Я тебе не верю, Клаус… Что за удовольствие в боли? — Тебе, святой невинности, не понять, как возбуждает хищника страх. Знаешь, у него даже есть свой особенный запах. Это бешено колотящееся сердечко, которое с каждой секундой стучит все медленнее, тише, словно признает свое поражение… То, как отчаянно смертные цепляются за жизнь, молятся всем известным богам, но, как ни крути, только ты бог, и только от тебя зависит: прервать функционирование тела, или же, позволить ему дальше влачить никчемное существование. — И что же, никаких чувств? Никакой жалости? — Нет. Все эти так называемые чувства, красота женского тела, фетиши моей молодости… Этого недостаточно. — Я тебя ненавижу. Столько раз повторяла эти слова, что это почти смешно. Ты и улыбаешься, явно удовлетворенный моей реакцией. Это подстегивает меня, подталкивает к необдуманным действиям: сначала пытаюсь тебя оттолкнуть, но тщетность моих попыток приводит к апогею нашей ссоры: мой кулачок направляется прямо в твое самодовольное лицо. И это уже точно не смешно. Ты с рычанием перехватываешь его, больно сжимаешь запястье и ударяешь о стену. С моих губ срывается сдавленный стон, я жадно хватаю ртом воздух, испуганно глядя в твои холодные глаза. — Ты забываешься, милая. Медленно склоняешься к моему лицу, продолжая удерживать. Еле заметно усмехаешься. — Ты похожа на нее… На Шарлотту. Чертовски похожа своей невинностью, самоотверженностью, этими светлыми порывами.. Ты проводишь ладонью по внутренней стороне бедра, а мое тело в твоих руках дрожит, как осиновый лист на ветру: холод сменяется жаром, кожу покрывают мурашки, каждое слово эхом отдается в голове. — Знаешь, как я любил ее, м? Я запретил тебе упоминать ее имя, надеясь, что ты не окажешь такого же пагубного влияния. Испытывать эмоции – недопустимо для вампира. Все должно было быть проще: я убиваю Двойника, раз и навсегда выкинув из своей жизни. А тебя, оказывается, убивать нельзя. Тебя нужно присвоить, таскать за собой повсюду, быть рядом. В твоем голосе столько ненависти, отвращения, что я не выдерживаю, задетая этим, пожалуй, слишком сильно. Глотаю слезы. — Мне больно.. Отпусти! Ты не имеешь права! Ты смеешься, подхватывая меня, вынуждая обвить ногами твой торс. Я нелепо упираюсь ладонями в твои плечи, бью тебя кулачками по спине, что, кажется, лишь заводит тебя сильнее. Еще бы. Ну какая овечка будет сопротивляться волку? Только очень глупая. А исход для нее все-равно один. Чувствую, как ты скользишь ладонью по плоскому животу, выше, накрываешь грудь. — Я не имею права? М? — издевательски шепчешь мне на ухо, почти небрежным движением разрывая белую, пропитанную кровью, майку. — Не надо… — из последних сил.

«Не надо. Привыкла умолять тебя молча, кричать лишь глазами, закусывать губы, чтобы ни дать тебе вновь победить. Не надо втягивать меня в мир, где царит мрак, разбавленный робким страхом одиночества, одержимостью, похотью. Ненавистью. Кого ты ненавидишь больше, себя или меня?»

Все мои просьбы, слабости и надежды всегда рушатся о глухую стену твоего безразличия. Прикосновения сильных рук к обнаженной коже неумолимы, в такие моменты я желаю умереть.. Нет, не потому, что ты не способен подарить мне удовольствие. Я презираю себя за то, что способен. Убийца, который сломал мне жизнь, ты на это способен. Как одержимый, погружаешь клыки в мою шею, задевая гортанный нерв. Это невероятно больно. Кажется, я потеряю сознание прямо в твоих руках. Но, это не входит в твои планы. Отстраняешься, быстро прокусывая запястье, прислоняя его к моим губам: всхлипывая, сжимаю пальцами твою руку, делая жадные глотки. Я почти привыкла к этому вкусу, тебе не раз приходилось восстанавливать мои жизненные силы. Господи, как же я нуждалась в этом… Боль уходит. Наконец-то. Все мысли покидают сознание, остаются только эмоции. Ты резко накрываешь мои губы своими. Это не поцелуй, а демонстрация твоей силы и власти. Всхлипываю, когда ты опрокидываешь меня на жесткую поверхность стола, звон бьющегося стекла отрезвляет. Ты всегда получаешь, что хочешь. Прежняя Елена Гилберт робко подает голос, стараясь достучаться до нынешней. Привычка – страшная вещь, оказывается. — У него бывает двойная связь, — хрипло, слабо пробормотала я, ощущая, как ты касаешься губами шеи, ключицы. — Что? — Стокгольмский синдром… Симпатия между жертвой и агрессором бывает взаимной.. Не только я схожу с ума. Казалось, это было последней каплей. — Не вини меня за то, что я напоминаю тебе о ней. За то, что она принесла себя в жертву… Я не Шарлотта. Ты вновь накрываешь мои губы своими, словно желая заставить меня замолчать. Кажется, в этот раз я тебя задела. Твой поцелуй изменил тональность, но это длилось лишь несколько секунд. В какой-то момент твои руки перестали меня удерживать. Ты просто ушел. Впервые позволив мне оставить за собой последнее слово. Несколько секунд я не могла пошевелиться, прижимая руку к губам. Затем приподнялась на столе. Взяла твою папку с рисунками, задумчиво касаясь пальцами шероховатой бумаги. Я думала, что ты усадил меня в то проклятое кресло, измученную, чтобы запечатлеть именно в этой роли, но то, что я увидела, заставило меня улыбнуться. Искренне. Так, как удавалось мне теперь очень редко. Вчера ты водил меня на побережье Адриатического моря, и тебе нравилась отнюдь не моя боль. Ранее я ничего не видела, кроме провинциального Мистик-Фоллс и городков по соседству. Ты прав, когда у нас чего-то в избытке, мы не ценим. Именно поэтому, море я полюбила с первого взгляда, так сильно, как не способна ни одна жительница Венеции… Ты проливаешь мою кровь, а я просто мечтательница... (c.)