Чем пахнет виски

— … и после всего она говорит: «Почему бы нам не остаться друзьями?» Да ты прикинь только, друзьями! Ну она вообще-е-е… — возмущенно говорил Лёха, дыша на меня вискарем. Параллельно он закинул руку мне на плечо, похлопал по нему и, навалившись на меня своим весом, наклонился к переднему сидению, чтобы сказать таксисту: — В ларек заедем, мне сигарет надо. Таксист согласился, а Лёха откинулся обратно и продолжил по третьему кругу жаловаться мне на неудавшийся роман.       Вы знаете, чем пахнет виски? Джек Дэниэлс, скажем. Он пахнет карамелью, жженым сахаром, немного дымом, алкоголем. А чем пахнет виски, который до того выпил человек, и так имеющий для вас определенную сексуальную притягательность, и теперь дышит этим виски вам в лицо? Этот виски пахнет поцелуем. Нет, серьезно, больше всего на свете вам захочется поцеловать эти губы, разделить пьяное дыхание на двоих.       Я был в аду. Потому что смесь запахов туалетной воды, сигаретного дыма от куртки и алкоголя кружила голову, но исполнить свое самое сильное желание и поцеловать — совершенно нельзя. Потому что он только что расстался с девушкой и теперь изливал мне душу после пьяных посиделок. Потому что, будучи бисексуалом, я давно пообещал ему, что он не в моём вкусе, и посягательств можно не опасаться. Тогда обещание далось легко, но знал бы я, как меня накроет, не стал бы словами разбрасываться.       Приходилось держать волю в кулаке, а член в штанах (но иногда наоборот), и напоминать себе почаще, что влюбиться в лучшего друга — так себе идея, в общем-то.       Помню, как впервые увидел Алексея пару лет назад на дне рождения общего приятеля. Он был одет в клетчатую рубашку и вельветовые штаны, потёртые на коленях и на заднице. Помню, как тогда подумал: «Вот этот чел отморозок вообще». Тот, кто в двадцать первом веке носит вельветовые штаны, явно не заботится об общественном мнении.       И правда, Лёха всегда был не от мира сего, со своими вельветовыми штанами, которые так контрастировали с черной кожанкой и синими кедами, со своими очками в тонкой оправе, с непослушными вихрами. Выглядел как креативная личность, и в то же время в нем не имелось ничего креативного, кроме дурацкой внешности. Что в нем находили женщины, у которых он пользовался феерическим успехом, я не понимал. И что в нем нашел я? Наверное, это и есть харизма. Что-то животное, глубинное, что тянет вас к человеку, и вы не отдаете себе отчет, почему.       Пока он ходил за сигаретами, я пытался прийти в себя. Алкогольный шум в голове рассеивался быстро, я трезвел с каждой мыслью о том, что растравляю себя ещё больше, думая о нем в этом ключе. И когда он вернулся, садясь на заднее сиденье неаккуратно, будто медведь в тесной берлоге, снова наваливаясь на меня, я уже мог мыслить яснее. И его ничего не значащие прикосновения уже не так обжигали, как в баре за полчаса до этого. — Пошли, догонимся у меня, — обратился Лёха ко мне, протягивая таксисту две пятисотки. Я сомневался, что это хорошая идея, но отказываться не было повода, поэтому мы поднялись к нему. — Что-то ты молчаливый сегодня, Сань, — пожаловался он, открывая дверь и приглашая меня зайти первым. — Я тебе всё уже в Теме сказал, а ты не слушал. Поубиваешься по ней пару дней, а потом новую найдешь, можно подумать, в первый раз…       Я скинул кроссовки и прошел на кухню. Дома у Лёхи я был не впервые, но, на самом деле, звал он к себе нечасто. У него периодически жили его девушки, и мужские посиделки он предпочитал устраивать в баре; дома у него был именно дом.       Хозяин дома вошел на кухню за мной, порылся на полках буфета, извлек оттуда полупустую бутылку Джека и пару советских граненых стаканов, совершенно для Джека неподходящих. В этом был весь Алексей — сочетать сочетаемое ему в голову вообще никогда не приходило. Я иной раз задавался вопросом, страдал ли он каким-либо психическим отклонением, или это просто тотальный похуизм, ведь люди обычно стремятся хотя бы к какой-то минимальной гармонии в своей жизни.       Достав из холодильника форму для льда и кинув по паре кубиков в стаканы, Лёха щедро плеснул виски в каждый. Помотав свой стакан в руке и отпив слегка охлажденную жидкость, он блаженно закатил глаза. — Хорошо-то как. Я взял свой стакан без энтузиазма. — Ты сорок минут назад пил эту же хрень в пять раз дороже в Теме, могли бы и там остаться, чтобы догнаться. — Немного пафоса, немного уюта, во всем хороша мера, — расфилософствовался Лёшка, который за короткую поездку в такси тоже успел протрезветь, судя по всему. И вдруг он сказал нечто такое, что застало меня врасплох. — Я вижу, как ты на меня смотришь последние два месяца. Я вздрогнул, рука дернулась, и немного виски выплеснулось на джинсы. — Никак я на тебя не смотрю, — попытался оправдаться, но этим выдал себя с головой. — Да ладно, смотришь-смотришь, я вижу, что смотришь. Я так на свою первую любовь смотрел в школе. — Прекрати, — в голос просочилась злость на его издевательские комментарии. Я поставил стакан на стол и встал со стула. — Серьезно? — спросил Лёха, глядя на меня ехидно. Этого я уже не смог вынести и направился к выходу, но он преградил мне дорогу, подвинувшись вместе со стулом. В тесной кухне не было места для манёвра, и мне оставалось либо тупо стоять перед ним, либо спихнуть его со стула и уйти, но для этого надо было до него дотрагиваться и, скорее всего, пришлось бы побороться. Я отступил на пару шагов. — Допей, что ли, — кивнул он на стакан и, будто в пример, отпил из своего. — Так бы и отмалчивался, если бы я не заметил. — А о чем тут говорить? — я вытаращился в недоумении. — Ну, — начал Лёха деловито, — мол, так и так, Алёш, я тут обещание не сдержал, и у меня на тебя стоит, что делать будем? — С чего ты вообще взял, что стоит? — я смутился и возбудился одновременно, слушая, как Лёха рассказывает мне, что у меня на него стоит. Кровь в моём теле, казалось, растерялась и не знала, куда ей стремиться, то ли в лицо, то ли в член. — Ты стал нервный и дерганый в моём присутствии, тебе некомфортно, когда я делаю вот так, — на этих словах Лёха встал, подошел и приобнял меня за плечи, от чего мне действительно стало некомфортно, и я попробовал вывернуться из объятия, — а с учетом того, что я тебе ничего плохого не сделал, напрашивается только один вывод… И он снова сел на стул. — Ну извини, что я могу поделать, это сложно контролировать, — фыркнул я, не зная, куда деваться. Меня словно на скамью подсудимых посадили и прилюдно распинали за совершенное злодеяние, а мне даже оправдаться нечем было. Но Лёха, очевидно, решил меня добить, потому что выдал: — Когда ты впервые проговорился, что оба пола можешь хотеть, я не поверил сначала. Потом решил, что, наверное, это не так и противоестественно, раз уж вполне адекватный человек увлекся этим. Или это мода, тренд такой, всё попробовать. И теперь я и сам думаю, что могу попробовать что-то новенькое. В конце концов, если мне не понравится, можно же сделать вид, что ничего не было, верно? Я усмехнулся, ощущая горечь. — Я тебе не лабораторная крыса, Лёш, со мной у тебя не получится просто попробовать. Это будет слишком жестоко. Мой ответ ему не понравился. Не после того, как он признался, что может со мной что-то попробовать. Он сжал губы и взъерошил волосы на затылке. — Тогда прекращай эту херню с влюбленными взглядами. Или докажи мне, что оно стоит того.       В этом коротком списке пожеланий не было варианта «катись нахуй из моей жизни», и это должно было меня приободрить, но не приободрило. Когда я ехал в такси и мучился несбыточными желаниями, я и представить себе не мог, что всё закончится этим разговором, в котором Лёха сам будет предлагать мне немыслимое, настолько желаемое, а я — отказываться, как дурак. Но он на таких условиях это предлагал, что большего унижения я в жизни не чувствовал. Подопытный для эксперимента, мои чувства нахер, я был удобен только для того, чтобы попробовать, и чтобы не проболтался, если что, потому что друг. Вкус карамели на языке превратился во вкус разочарования.       А потом я подумал, сколько же сказочных проёбов случалось по вине человеческой гордости, и стоит ли херить удивительное предложение только потому, что мои чувства не брали в расчет. — Вообще-то, я понимаю, в чем дело, — сказал я больше для того, чтобы дать себе время поразмыслить. — Ты просто не можешь отказать никому, кто на тебя западает. Иначе как объяснить твою интрижку с той страшной девахой из Аргентины полгода назад. На этих словах Лёха вспыхнул. — У неё было неоспоримое достоинство, как компенсация внешности, она была из Аргентины. Часто тебе удается забить гол в иностранные ворота?       Он шутил, а я осознавал, что попал в цель. На заре нашей дружбы Лёха рассказывал, что в школе был самым популярным мальчиком с конца, и ему наверняка невероятно льстило всё это внимание, обрушившееся на него во взрослом возрасте. Только я не ожидал, что это окажет на него такое влияние, что он будет готов поставить на кон свою ориентацию, только бы быть любимым кем-то, даже если этот кто-то — я.       Мы оба были такими жалкими, если подумать. Я со своими чувствами к лучшему другу, он со своей безрассудной реакцией на эти чувства. И я разрешил себе этот эксперимент. — И что ты предлагаешь? — спросил я, успокоившись. Уверенности в Лёхином лице поубавилось. — Ты мне расскажи, — тем не менее, ухмыльнулся он. — Что в этих случаях делают? — Идут в спальню и трахаются, — пожал плечами я. — Когда люди хотят трахаться, они обычно это и делают. — И кто кого трахает? — спросил он, поёрзав на стуле и снова глотнув из своего стакана. Он задавал вопросы так спокойно, будто проводил интервью, а не собирался сам что-то испытать. — Ты меня, но если хочешь настолько радикально «новенькое» попробовать, можем и поменяться. Он покачал головой. — Не думаю. И как ощущения? Лучше, чем с женщиной? «Интервью» продолжалось. — Не лучше и не хуже. Мне, по крайней мере, не скажу за всех в обе стороны ориентированных. Всё зависит от партнера. От многих факторов, на самом деле. Иногда от того, насколько срочно тебе хочется трахнуться, иногда от умений партнера, иногда от эмоциональной связи, если уж на то пошло. Мы серьезно об этом разговариваем, Лёх? — Конечно, я же должен знать, на что подписываюсь. Я просил мне доказать. — Я лучше действием докажу.       И пока он не успел возразить, я подошел и поцеловал вкусный от виски рот, забирая у Лёхи стакан и ставя его на стол. Он ждал чего-то такого, судя по неуклюжему ответу, но всё равно удивился и напрягся. Я снял с него очки, положив их рядом со стаканом, и оседлал его колени, снова целуя и ловя слегка заторможенную реакцию.       Я испытывал какое-то садистское удовлетворение от того, что теперь ему было некомфортно. Непривычно точно. Да и смелость экспериментировать явно испарялась, хотя он не отталкивал. Я нашел его руки и завел их себе за спину, заставляя обнять. Тут же он прервал поцелуй, уперся мне лбом в губы и прошептал: — Стой. Не могу, не могу. — Я так и знал, — хмыкнул я и встал, чтобы уйти, но он дёрнул меня обратно, усаживая на себя. — Да чего ты хочешь, твою мать? — у меня кончалось терпение. — А эмоциональная связь точно не мешает? — нервно хихикнул Лёха, всё ещё удерживая меня за бока. — А то у меня такое ощущение, что я собственную маму трахнуть собираюсь. Я застонал. — Тогда отпусти меня и перестань ебать мозг, а я просто пойду дрочить в ванную. — Нет, давай ещё одну попытку, — экспериментатор опустил руки ниже, и я закатил глаза в раздражении.       Но когда он сам нашел мои губы, обхватывая ладонью затылок и притягивая мою голову к своему лицу, я подумал, что тот виски, который пахнет поцелуем, пахнет ещё и сбывшейся мечтой. На каких бы условиях она ни сбылась.