Если мне не станет лучше... Я умру

Джинк заболел. Весь день он кашлял, шатался и наталкивался на предметы. Отказывался от еды и пил только чай. К вечеру отказался и от него. — Извини, Джэррор, сегодня я не смогу показать тебе КитиТейл. Джэррор тут же набычился и взмахнул руками: — Твои обещания ничего не стоят, раз ты так просто их нарушаешь! — Прости, — спокойно принял укол взрослый хранитель и тяжело вздохнул, — не думал, что наше прошлое приключение в ОкеанТейле так скажется на моем здоровье. Обещаю, как мне станет легче, мы сразу же сходим посмотреть на котиков. — Да ну тебя! Обманешь! Вдруг, тебе не станет легче! Джинк покачал головой. Импульсивность и грубость маленького разрушителя порой заставляли думать, что он этому юнцу и не нужен вовсе. Все-таки это была инициатива именно Джинка забрать Джэррора к себе домой. — Ну, если мне не станет лучше... Я умру, — равнодушно ответил хранитель мультивселенной и, под фырканье ребёнка, удалился к себе в комнату. Там он переоделся и принял лекарства. Лёг в кровать и ворочался пару часов. Подумал и достал снотворное. Нужно было поспать, но гудящая голова и долг всё никак не отпускали скелета на встречу с Морфеем. — Приму две, высплюсь, как следует, и буду чувствовать себя лучше, — решил он. Раньше Джинк жил один и не задумывался, как выглядит скелет, которого нельзя разбудить. Джэррор проснулся позже обычного и удивился. Обычно его всегда будил Джинк и нагружал работой. Но не сегодня. Друг мало того, что не позаботился о его пробуждении, так ещё и завтрак не приготовил, как делал это обычно. Джэррор фыркнул: — Вот же лентяй. Простыл, так значит его должны все прощать? Устроил себе выходной! А как я хочу отдохнуть, так нет: дела-дела! Бубня себе под нос, мальчик направился в спальню Джинка с целью разбудить его и пристыдить. В светлой спальне, заполненной мягкими игрушками, на кровати спал хранитель мультивселенной. Он был бледнее обычного и казался каким-то… осунувшимся. Кричать и стыдить резко перехотелось. Мальчик застыл в дверях не в силах переступить порог, будто натолкнулся на барьер. Он продолжал держаться за ручку двери, словно за спасительный круг и не решался её отпустить. Будто мог утонуть. — Джинк, пора вставать, — тихо позвал Джэррор. Но ему никто не ответил. Душа за чёрными рёбрами беспокойно заметалась. На глазах навернулись незваные слёзы. В ушах звучали зло брошенные слова капризного ребёнка: его слова. А ведь друг ответил, что если ему не станет легче он… он… — Джинк? С трудом, мальчик отпустил ручку двери. Дрожащие ноги ступили за порог. Дыхание перехватило. Тело затрясло. — Джинк, пора просыпаться. Каждый шаг давался с большим трудом, будто с каждым шагом на ноги мальчика вешали килограммовые гири. С каждым шагом становилось видно, как безжизненно лицо друга. Разрушитель подошёл к кровати вплотную. — Почему ты так долго спишь? Дрожащая ладонь легла на плечо Джинка. Холодное. — Эй, пора просыпаться. — Джэррор начал легонько трясти Джинка. Но тот не просыпался. И тогда ребёнок стал трясти сильнее. От тряски голова хранителя резко наклонилась в бок. Рука соскользнула с одеяла и безжизненно повисла с кровати, касаясь кистью пола. Будто сломанная кукла с обрезанными верёвочками, безжизненная и холодная – Джинк не раскрывал глаз, не просыпался. Джэррор рыдал взахлёб. Он продолжал трясти друга и просил его проснуться. Пока не отчаялся. Завывая и захлёбываясь слезами, он забрался на кровать, залез под одеяло и прижался к Джинку. Впервые маленький разрушитель узнал, что такое боль от одиночества. С трудом, Джинк разлепил веки. Ему было значительно лучше. Болезнь отступила, но слабость в теле ещё давала о себе знать. Даже рукой было сложно пошевелить. Особенно правой. Потому что на ней кто-то лежал. Повернув голову, художник с немалым удивлением обнаружил спящего Джэррора. Малыш прижимался к нему всем телом, его личико было всё в высохших слезах, и сам он выглядел жутко измотанным. «Неужели тоже заболел», — подумал Джинк и погладил ребёнка по голове. От прикосновения разрушитель начал пробуждаться, и вот он уже таращит заплаканные глаза на ожившего художника. Всхлипывает и бросается обнимать, невнятно, не пойми о чём, скуля, силясь что-то объяснить. — Тише, тише, — Джинк прижимал и гладил по спине плачущего ребёнка. — Всё хорошо. Что случилось? Через всхлипы удалось разобрать следующее: — Ты… не… просыпался! Я… звал… звал… а ты...! Я думал… ты умер! Джинк ощутил, как грехи ползут по его спине. Как же он не подумал, что своим крепким сном может насмерть напугать маленького сожителя? — Видишь же, мне лучше. Я не умру, — он прижал ребёнка к себе крепче. — Правда? — всхлипов стало меньше. — Правда. Я ещё денёчек полежу и буду здоров. — Не врёшь? — Разве я когда-нибудь тебе врал? — Нет. — Вот и сейчас не вру. Уже успокоившийся, спешно вытирающий слёзы ребёнок спрыгнул с кровати и неловко спросил: — Может тебе что-нибудь сделать? Чтобы ты быстрее поправился. — Чаю, если только… — Щас принесу. Джэррор убежал на кухню и вскоре оттуда послышался звон бьющейся посуды. А Джинк достал из тумбочки снотворное и выбросил его в окно. Не хватало ещё раз напугать ребёнка. Хотя, он не мог не признать, ему было приятно знать, что его смерть могла бы настолько сильно расстроить разрушителя. Он был рад узнать, что стал ему дорогим существом.