victim playing

            Он затолкнет тебя в ванную, даже не спросив. Не поинтересовавшись, где хочешь ты. Ты бы, может, выбрал мягкую постель, чтобы колени не саднили потом от трения по жесткому ребристому кафелю. Но он не позволит тебе выбирать, а ты за этим и приезжаешь. Чтобы ехать потом в такси и думать только о том, что ноги нещадно болят.       В ванной пахнет приятно, но это только если не принюхиваться. А у тебя будет время, ты прочувствуешь пропахшую кровью плитку на стенах, услышишь еле заметный запах травы, а проклятый искусственный аромат каких-то ягод, который поначалу приятно бьет в нос — обернется навязчивой вонью, от которой потянет блевать.       Пока пахнет приятно ты даже не пытаешься обращать на это внимание. Ты, в общем-то, поглощен делом, как и он. Ты пытаешься удержаться на ногах, пока он толкает тебя к стене, а потом к другой, потому что ему не нравится, а потом и вовсе выталкивает на середину ванной. Удержаться тебе не то чтобы не удается, ты просто опускаешься на колени, потому что понимаешь, что так нужно.       Ты не знаешь правила игры, они всегда разные. Но как только ты поймешь, начнешь делать все правильно, начнешь понимать его игру — ты перестанешь приходить сюда. Он знает и понять тебе не даст.       Ты в верхней одежде, потому что затолкали тебя сюда с порога. Тонешь в своем огромном худи, сутулишь плечи, будто тебе хочется залезть в него целиком. Прислушиваешься к звенящей тишине, отдающейся отвратным эхом от стен. Прислушиваешься к Мирону. Прислушиваешься к себе.       Пытаешься понять — страшно ли тебе? Не страшно. Ты еще лишь немного взволнован. Пульс едва подскочил. Чуть-чуть загорелись щеки. Глубже стало дыхание. Не смотришь прямо на него: опустил голову, но глазами, исподлобья, выискиваешь его темную фигуру, контрастирующую с общей белоснежной картиной стен. Они, кстати, чертовски давят своей этой стерильностью. А ему, вроде как, плевать.       Чутко реагируешь на малейшее его движение. Он поднимает руку, ты как-то разом, всем телом, подаешься вперед, смотришь. Выводит небольшой зигзаг указательным пальцем в воздухе, а ты ждал этого чертову неделю. С жадностью ловишь его жест и откликаешься без промедления — стягиваешь толстовку через голову, за ней сразу же футболку. Бросаешь куда-то в сторону, не думая о вещах. Мимолетно ловишь глаза Мирона на себе. Тебя пробирает до мелкой дрожи в лопатках этим хлестким взглядом.       Стягиваешь джинсы с худых бедер, даже не расстегивая. Приходится сменить позу, чтобы выпутаться из штанин, но потом возвращаешься сразу в исходное свое положение. Глаза не поднимаешь, но за руками следить продолжаешь. Сейчас чувствуешь уже не только волнение. Сейчас давят уже не только стены. Давит тишина. Если бы хотя бы соседи громко разговаривали за стеной, или плавная музыка доносилась из холла, но нет. Тишина стоит такая, что твое дыхание, учащающееся поминутно, кажется тебе слишком громким. Непозволительно громким. Но затаивать его становится все сложнее.       Давит не только его молчание, но и бездействие. Отсутствие команд тебя пугает. Колени начинают ныть от прямого давления на чашечки. Но ты стоишь ровно, волосы спадают на лицо из-за опущенной головы. Стоишь так целую вечность, как тебе кажется, пока звук собственного сердца не становится для тебя сродни толчкам землетрясения, которые уже не скрыть от Мирона.       Оглушительным взрывом твоей субъективной реальности оказывается щелчок зажигалки. Он закуривает и только потом опускает вниз руку с раскрытыми веером четырьмя пальцами. Медлишь, делаешь вид, что не видел. Увереннее поднимаешь взгляд, доводишь его почти до подбородка, но выше не решаешься. Опускаешься на четвереньки, бежишь руками по полу, вытягиваешься. Кончики твоих пальцев едва не достают до подошвы его ботинок.       Он заходит сзади. Ты чувствуешь, как комната наполняется сигаретным дымом. Укладываешься голой грудью на холодный пол, ерзаешь, ищешь наиболее выгодную позицию и замираешь в ожидании. Впрочем, Мирон себя заставляет ждать редко. Оба знаете — времени у вас немного до того, как обоих хватятся.       Ты слышишь его тяжелые шаги, и тебе кажется, что чувствуешь щекой вибрацию, которую они за собой оставляют. В глазах начинает темнеть, а вкупе с ослепляющим белым светом получается дикий фейерверк из черных и белых пятен перед глазами. Ты слышишь, как он опускается на колени между твоих ног. Чувствуешь, как он расставляет их шире, и разъезжаешься настолько, насколько можешь. Позу принимаешь не очень удобную, но он не возражает. И все еще молчит.       Кладет обе руки на твои бедра, зажимая, по-видимому, сигарету между зубами. Обхватывает худые ягодицы, аккурат подходящие к его ладоням, раздвигает. Набираешь побольше воздуха и не дышишь. Слышишь через навязчивое шипение в ушах звук его расстегивающейся ширинки.       Еще через мгновение чувствуешь на себе его прикосновения снова. Быстрые, резкие и ни разу не ласковые. Тащит на себя твой оттопыренный зад, рукой под живот — приподнимает. Проводит раскрытой ладонью между ягодиц — она едва влажная, но ты знаешь, что это его максимум. Большей подготовки ждать не стоит.       Толкается с первого раза не спеша, долго вставляет, потому что ты уже успел забыть каково это — член в заднице. Ты подбираешь руки себе под голову и привычно закусываешь кожу на предплечье, когда он продирается через сопротивляющиеся мышцы фактически на сухую. Не скулишь, но очень хочется. Подтягиваешь только ноги, когда они разъезжаются в стороны без поддержки Мирона. Дышишь глубоко, загнанно и шумно. Медленный вдох. Задержать дыхание до следующей резкой вспышки. Выдохнуть с присвистом и сильнее сжать зубы на руке.       Член выскальзывает, мышцы не поддаются, ты непроизвольно отодвигаешься от очага боли. Слышишь, что Мирон тоже начинает дышать тяжелее, чувствуешь его раздражение. Боишься. Да, теперь уже совершенно точно боишься. Пытаешься зажаться и расслабиться одновременно, но получается только первое. Он с силой бьет по левой ягодице, обдавая ее острой, но короткой вспышкой боли. Ты переворачиваешься на спину, разводишь ноги, запрокидываешь голову и ждешь.       Он пробует снова. Входит наконец, но ты соскакиваешь, жмурясь от рвущей боли. Соскакиваешь быстрее, чем успеваешь подумать. Когда глаза открываешь, над твоим лицом уже заносится широкая ладонь. Бьет наотмашь, голова дергается в сторону. Сразу чувствуешь во рту привкус крови, ощупываешь языком губы, чтобы найти место, где они треснули. Когда находишь, сразу его же и закусываешь, потому что Мирон насаживает тебя на себя, обхватив обеими руками выступающие тазовые кости.       Всхлипываешь, мычишь и зажимаешь себе рот. Это только на первых толчках, потом ты привыкнешь. Он знает и даже не замечает твоей вольности. Он в общем-то занят празднованием своей маленькой победы.       Прижимаешь обе руки ко рту, чтобы снова не проронить звука. Чувствуешь, как трется внутри член — еще не так глубоко, как любит Мирон и ты, но уже ощутимо глубже того, что было в самом начале. А дальше с каждым толчком он загоняет его глубже и глубже, не ограничивая уже себя ничем. Тебе кажется, что если сейчас приложить руку к твоему впалому животу — можно почувствовать то, как он двигается внутри. Впрочем, рук от лица ты не отнимаешь, да и чувствуешь все и без них прекрасно.       По простате Мирон попадает вскользь каждый раз, но боль никак не дает настроиться на удовольствие. Ты прикладываешь усилие, чтобы выудить его из-под этой толщи других эмоций и чувств. Чувствуешь, что оно бьется внутри, но никак не можешь поймать его. Оно ускользает.       В первый раз ты стонешь в зажатые губы, когда Мирон наконец прижимает тебя вплотную к себе, входя на полную длину. Глубже можно будет только если ты сядешь сверху. Запрокидываешь голову, цепляешься за волосы вместо того, чтобы сжимать окровавленные губы, пачкаешь светлые пряди. Лопатки трет о кафель. Ерзаешь по нему, но от неприятных ощущений уйти никак не выходит. Пол нагревается под тобой. В радиусе метра, кажется, все накалилось, даже воздух. Тебе его давно не хватает. Он обжигает легкие, когда врывается в них бурным потоком после задержки дыхания.       Цепляешься взглядом за ворох своей одежды рядом, просто чтобы не потеряться окончательно. Не хочешь закрывать глаза. Не хочешь выключаться. Время замедлилось, а все ощущения обострились. Тебе кажется, что ты обдолбан, но ты чистый, на тебя так влияет этот хренов жид. Приходишь к нему за приходом, в этом ты себе признался после второй вашей встречи.       Понимаешь как-то внезапно и совершенно запоздало, что на живот капают вязкие капли смазки из вставшего члена. Боль никуда не исчезает, а вступает в ошеломительный симбиоз с удовольствием, ты скулишь с каждым новым толчком. У Мирона в голове какой-то совершенно самобытный ритм, может даже бит. Ты не успеваешь подстроиться. Он замедляется, когда ты хочешь быстрее и никак не останавливается, когда тебе становится невыносимо от такой скорости. Он заставляет тебя елозить по полу, скрести пальцами, ломая ногти о швы между плитками, и подмахивать ему всем телом.       Он заставляет тебя задыхаться. Ты не понимаешь, чего хочешь. Чего хочешь попросить. Остановиться, дать тебе отдышаться, сменить позу, чтобы перестать раз за разом проезжаться по одному и тому же месту на спине, или продолжать сильнее и быстрее. Но ты не просишь ничего. Пытаешься подстроиться под него и ловишь короткие минутки отдыха, когда он замедляется. Облизываешь то и дело пересохшие губы с высохшей в неприятную корку кровью и пытаешься поймать его фигуру расфокусированным взглядом.       Он останавливается, лезет зачем-то в карман. Ты приподнимаешься на локтях и кашляешь, пока предоставляется такая возможность. Сплевываешь кровь. Он достает телефон. Ты опускаешься обратно. Потом следуют несколько щелчков затвора камеры, ты прикрываешь лицо руками, но поздно и как-то совсем неохотно. Мирон ухмыляется и откладывает телефон.       Ты знаешь, что эти фотографии никто и никогда не увидит. Может, он удалит их сразу же, как только свалит отсюда, а может оставит в личном архиве, чтобы передергивать на них долгими зимними вечерами. Но так или иначе, за судьбу их и свою тоже ты не беспокоишься — слишком доверяешь Мирону.       Он двигаться снова не начинает, а даже наоборот выходит. Ты отнимаешь руки от лица, смотришь, пытаешься понять, чего он хочет. Он тянет набок, ты переворачиваешься. Оказываешься в той же позе, с которой вы начинали. Так же прогибаешь спину, также подкладываешь под голову руки, так же разводишь колени. Только теперь он входит быстро и слёту начинает двигаться. Ты даже дергаешься первые несколько раз от нового напора.       Потом опять подстраиваешься, опять подмахиваешь, опять еле сдерживаешься, чтобы не застонать. Член все еще бесстыдно течёт, хотя внимания ему уделяется катастрофически мало. Тебе хочется опуститься на пол и потереться хотя бы об него, но ты себе такого не позволяешь. Только ранено выдыхаешь раз за разом и подаешься бедрами назад, когда он выходит из тебя. В какой-то момент он ускоряется настолько, что ты не выдерживаешь такого прямого попадания по простате раз за разом и стонешь наконец в голос. Он хватает рукой твои волосы, оттягивает голову. Ты послушно поддаешься и протяжно мычишь. Покрытые испариной плечи дергаются то и дело в конвульсиях от резкого удовольствия, которое уже само по себе приносит боль. Утыкает тебя носом в пол и, кажется, слишком резко и слишком сильно. Ты снова чувствуешь прошибающую волну. Впрочем, она лишь вливается в общий поток, ты уже не различаешь откуда исходят все эти ощущения. Где они начинаются, а где заканчиваются.       А потом он тянет тебя на себя. Поднимает, одну руку кладет тебе на член, а второй обхватывает поперек горла. Ты хватаешься за нее пальцами, но скорее не для того, чтобы убрать, а просто чтобы было, за что держаться. В последние секунды перед оргазмом он совершенно перекрывает тебе дыхание. Ты никак не можешь успокоиться, не можешь здраво мыслить. Нарастающий из глубины страх врывается в водоворот остальных эмоций, ты запрокидываешь голову ему на плечо, выгибаешься всем телом и кончаешь одновременно с глубоким вдохом.       Он не отпускает еще несколько секунд, потому что ты бы точно упал прямо навзничь и разбил себе что-нибудь еще. Только потом выходит из тебя, медленно, без тех дерганных движений, что были вначале. Ты знаешь, что он, как и ты, чувствует теперь себя куда лучше. Куда спокойнее и удовлетвореннее. У вас у обоих ничего не выражающий взгляд. Ты особенно любишь эти моменты пустоты, когда ни о чем не думаешь, ни о чем не заботишься.       Комната снова приобретает очертания. Ты снова замечаешь цвета, запахи. Все снова становится конкретным, а не смешанным в однородную массу. Ты сидишь, привалившись к раковине, смотришь на несколько кровавых разводов на полу, понимаешь, что и нос разбил всё-таки тоже. Мирон выходит из ванной. Возвращается, правда, через пару минут с полотенцем. Смачивает его теплой водой и бросает тебе.       — С лицом я зря, — утверждает. — Заметно будет.       Садится на корточки напротив тебя, вертит лицо твое пальцами с задумчивым видом. Смотрит деловито, но не виновато. Не извиняется — это главное. Извинился бы — и ты переступил бы порог его номера в последний раз, когда выходил бы сегодня отсюда. Извинился бы — и сломал бы твою игру в жертву. Извинился бы — и нарушил безумную самобытность и мнимую вседозволенность всего, что происходит за этими дверьми. Извинился бы — и стал бы для тебя лишь серой фигурой, не отличимой от остальной массы и не заслуживающей твоего особенного внимания.       Извиняются все. Всем интересно, все ли с тобой в порядке, как ты себя чувствуешь, когда они видят на твоем лице свежую запекшуюся кровь, но знает, как на самом деле ты себя чувствуешь, только он. Только он знает, насколько тебе на самом деле в кайф.       — Скажу, что на улице нарвался. Плевать.       Говоришь тихо, вполголоса, будто тебя кто-то слышит. Будто не ты сейчас надрывался тут. Но дело в другом. Тогда было оглушительно громко, все звенело, ты не чувствовал этой тишины, а сейчас тебе отчего-то не хочется ее нарушать. Да и вообще рот не хочется лишний раз открывать.       — Мне нравятся твои перепачканные волосы, — берет в руку одну из розоватых прядей, перебирает ее пальцами. Тебе вдруг отчего-то чертовски захотелось его поцеловать. Секундный порыв, который ты сам не можешь себе объяснить, но ты подаешься вперед, тянешься к нему. Он придерживает за плечо, твердо и безоговорочно. Ты хмуришься, а он мягко улыбается.       На полотенце в руках смотришь долго. Пока Мирон пытается привести себя в нормальный вид и вызвать такси.       — Я тебе тоже вызвал, — только после этого ты начинаешь убирать с лица кровь. Двигаться не хочется совершенно, все тело ватное. Ты бы сейчас рухнул на мягкую кровать в номере и заснул. На пару дней. И пошло бы к черту такси.       — Удалишь фотографии? — спрашиваешь внезапно для самого себя, просто так, от нечего делать, когда он уже стоит на пороге ванной. Когда он уже собирался выйти, закрыть за собой дверь и оставить тебя на неопределенный срок. До следующей вашей встречи.       — Только после того, как ты мне отсосешь.       Слышишь насмешливые нотки в его голосе, но судя по тому, как он поворачивается, складывает руки на груди и облокачивается на стену, понимаешь — он готов послать вызванные такси ко всем чертям.       Лезешь рукой в карман худи, достаешь неслушающимися пальцами телефон, залипаешь несколько секунд в экран.       — Будут искать.       Мирон ухмыляется, разворачивается и почти выходит. Добавляет в дверях:       — Тогда отложим на следующий раз. А потом, возьмешь мой телефон и лично проверишь, что ничего не осталось. Конечно, если к тому времени я не запощу их в Твиттер. Советую поторопиться.