Одно на двоих

Снова делили они одну сигарету на двоих, и было в этом ритуале нечто такое радостно-доверительное, родственное что ли: терпкий вкус никотина, чужих губ на фильтре, немного влаги и сладости чужого дыхания. И сладость эта сочная, даже немного пьянящая, как дешёвая полынная настойка в недавно прикрытом баре. Тонкий дымок струился вверх, растворяясь в прозрачности воздуха, но ещё несколько секунд удавалось уловить его аромат. Никотин он не любил. Его прельщали травы, что почище табака: конопля, как правило, пускай и банально это в наши дни. А ей нравилось и то, и другое, и запрещать в чём-либо она себе не привыкла. Жизнь-то длинная, зачем терять время на ожидание чуда? Кончик сигареты озарился красным с одной стороны, затем погас, серея хрупким пеплом, но с другой стороны так и остался алеть, солёный и сладкий одновременно. Кровь имела вкус не менее приятный, чем табачный привкус и лёгкость сигаретной бумаги. Фильтр уже сделался бурым. Воздух едва заметно содрогался от гулких ударов приглушённой музыки, доносящейся из клуба неподалёку, но помимо него стояла удивительная тишина: ни единого звука голоса, принадлежавшего кому-нибудь из загулявшей компании, что обычно сновали у подобных заведений, ни шороха резины шин о шершавую поверхность асфальта, ни свиста необычайно спокойного ветра. Всё стихло, но не уснуло. Просто замолкло. Даже хриплое дыхание, ставшее мелодией на сегодняшнюю ночь. Тихий шёпот тлеющей сигареты успокаивал. Им слова были совсем не нужны, и потому тишина до сих пор не была нарушена. Это дарило покой в том числе. Тонкие, изящные пальцы вручали сигарету другим, подрагивающим и немного серым в бесцветной темноте, и те подносили её к тонким губам, пересечённым чернеющей трещинкой почти что посередине. Затем сигарета возвращалась обратно и любовно соприкасалась с тёплыми, утонченно припухлыми, нежными губами, у уголка которых багровела застывшая влага. Эти двое поили друг друга блёклым дымом, не одаривая при этом и взглядом, но им это нравилось. Привыкшие к одиночеству, они боялись людей, но общество друг друга наполняло их живительным спокойствием. Главное не переступать грань, не вникать, не всматриваться... В ночи этот переулок наполнялся непроглядной чернотой и мерзким холодом от камня высоких стен. Свет фонарей струился по полотну асфальта, но не хватало жалких сантиметров, чтобы он смог заглянуть сюда: его власть заканчивалась, он становился бессилен и мерк. Здесь, в этом тесном переулке, сновали пугливые крысы, прел в железных баках мусор, а земля была усыпана окурками, влажными, использованными презервативами, поблёскивающими глянцем резиновой плёнки, осколками разбитого стекла и пластиковыми трубочками шприцов. И всё же, это место оставалось умиротворяюще спокойным, словно время в нём остановилось и вовсе не собиралось вновь продолжить свой ход. Обычно здесь скрывались от чужих взглядов торопливые наркоманы с дрожащими руками, безликие проститутки, прогнившие от алкоголя ублюдки с кастетами и битами, а иногда продажные мальчики, готовые подставить приторно сладкие попки своим клиентам, взрывая тишину сдавленными стонами, фальшивыми, как оргазмы растраханных шлюх. Но сегодня здесь спрятались они, не принятые этим миром и хранящие в себе каменное спокойствие. Немного помятые, с разбитыми губами, но счастливые.. Они вновь встали спиной к спине, зажатые пьяными подростками, возомнившими себя богами из-за того, что в кармане есть пачка денег и пневматический пистолет. И они вновь не позволили им приблизиться. Вампир и инкуб, вдвоём против десятка простых смертных. "Раздевайся, сука, не то мы пристрелим твоего дружка!" Такой вот у них разговор, короткий, под дулом пистолета в приноровившейся руке. Но этот рыжий шизофреник - не дружок, а розоволосая девушка - не просто "сука", и потому лживая беседа как-то не складывается: у неё - две беретты, а у него - простой выкидной нож, который способен вскрыть хоть череп, хоть грудную клетку мастерски отточенным движением недрогнувшей руки. И это происходит: сперва потасовка, неумелый и случайный выстрел в воздух, затем череда ударов, болезненных и острых, и лишь затем борьба всерьёз, не на жизнь, а на смерть. Хотя, люди заведомо обречены. Их тела уже остывали и становились пищей оголодавших крыс в ближайшем подвале, ведущем прямиком в канализацию, а парочка беспощадных убийц с беспечностью удава и не произнеся ни слова закурила сигарету, одну на двоих, даже не стерев кровь с рук, с оголённых пальцев и кожи перчаток. И этот момент чувствуется для них одинаково, таким интимным от его тишины, от разделённой на двоих смерти, которую оба провели под руку, от обнажённости горячих пальцев и огонька тлеющего кончика сигареты. Их дыхание размеренно и монотонно, но в жилах кипит кровь, и они слышат, чувствуют биение сердца друг друга, словно оно у них тоже.. одно на двоих. Вот пепел иссяк, и погибший в схватке с огнём окурок падает вниз, бесшумно встреченный холодом асфальта и лужицей крови, кляксой пустившей свои лучи по шершавому бархату. А силуэты не отбрасывают тени, но губы уже чувствуют чужое дыхание. И стройные ноги обхватывают крепость торса, где-то на уровне талии, чтобы прижаться телом, грудью, чтобы снова почувствовать: тук, тук, тук.. Единое, гулкое, как звучание музыки в клубе, уже такое отдалённое. Это их пульс, это пульс засыпающего города, угасающей жизни. Почему же бьются их сердца? Вкус никотина и крови смешался в поцелуе, полынный аромат терзает лёгкие, но слова не нужны. Руки скользят по стройности стана, темнеющие от высохшей крови ладони проводят по сияющей белизне кожи, забираясь под ткань одежды, так запретно, влажно и сладко. У них есть тепло, пусть для этого мира они давно мертвы. Но тепло это умирает, и они из последних сил стремятся поддержать его, робко держа его в ладонях, переплетая пальцы, неумело, быть может, стесняясь. Одинокие, они пытаются удержать его, как умеют, находят помощь друг в друге. Их тепло.. одно на двоих?