Огненные лилии

Он медленно умирает. Захлебывается в пучине ненависти к себе, в крови, слезах и дешёвом сакэ. Он ненавидит себя. Он ненавидит своё прошлое в Мафии. Но так же он любит. Любит своё прошлое в Мафии. Из-за той маленькой рыжей бестии в шляпе, Накахары Чуи. Каждую ночь он истекает кровью, напивается в хлам и пишет на несуществующий адрес стопки писем, где изливает душу. Вспоминает о всех пьяных ночах с Чуей, когда они подолгу целовались на балконе, отвлекаясь от тлеющих в их руках сигарет. Забываясь, опрокидывали стоящую у них в ногах бутылку вина, из-за которой позже Накахара страшно (смешно) бесился и обещал Дазаю больше никогда не подпускать его к себе и на метр. Всё это и настоящего себя Осаму на утро запирал в сейфе за раковиной, где лежали обрывки его старого плаща и пистолет Одасаку, как только на нем оказывалась офисная одежда и бинты. А после с придурковатой улыбкой и извечными (не)шутками про самоубийство направлялся в офис Детективного Агентства бесить Куникиду и бездельничать, якобы корпея над отчётами. В один из самых обычных дней, когда Ранпо гонял Ацуши по городу за сладостями, а Куникида сетовал на безделие Дазая, началось самое страшное, что бывшему мафиози только могло представляться. Он начал кашлять и задыхаться. Игнорируя окрики Доппо, шатен стремглав помчался в уборную, приложив ладонь ко рту. Он склонился над раковиной и часто задышал. Жуткий, надрывный кашель снова стал раздирать его глотку. И как только он прекратился, Неполноценного прошиб холодный пот. Лепестки маленьких болотных ирисов, коричневато-рыжие, с красными вкраплениями. Про себя Дазай окрестил их огненными лилиями. Так же, как годы назад окрестил и Чую. По щекам Осаму непроизвольно потекли слёзы. Вот до чего довела эта его ненормальная любовь к Накахаре. Но он не собирается ничего менять. Не стоит Чуе видеть его таким жалким и разбитым. Умирающим. Пусть он дальше живет своей размеренной жизнью мафиози, распивает по вечерам вино с Коё и Мори, таскает красивых девушек в постель и бегает с оружием по портовым районам Йокогамы. Не стоит ему знать, насколько его бывший напарник жалок в своих чувствах. Минут через пятнадцать, приведя себя в порядок, эспер вернулся в офис под обеспокоенные взгляды коллег. Куникида, замявшись с непривычки, попытался было отправить Осаму домой, но тот лишь занял своё место и принялся писать отчет об одном из недавних мелких расследований, чем удивил всех ещё больше. Ближе к окончанию рабочего дня Дазая снова стал мучить ужасный кашель. Цветов стало немногим больше. Парень как-то зло улыбнулся собственному отражению в зеркале над раковиной и попытался вызвать рвотный рефлекс. И именно в этот момент Ацуши повезло зайти в уборную. — Дазай-сан! — тигр не на шутку перепугался, видя своего учителя, которого выворачивало едва не наизнанку. Сам Ацуши, счастливый, буквально с первой встречи с Портовой Мафией избежал участи быть убитым собственными чувствами. Его родственной душой оказался никто иной как Акутагава Рюноскэ. И благодаря связи Акутагавы и Ацуши у эсперов Йокогамы вскоре появится убийственный дуэт (ведь Осаму уже одной ногой в могиле, его паре с Чуей срочно нужна замена). Юноша подлетает к учителю, придерживая того за плечи, и в ужасе замирает: на глаза попался цветок. Он настолько обескуражен, что не может вымолвить ни слова… Да какое там! Он даже помочь сейчас своему учителю не в состоянии. Для Накаджимы стало абсолютной неожиданностью, что этот раздолбай с суицидальной манией может любить кого-то так отчаянно, до прорастающих в легких цветах. *** Спустя месяц Дазай больше похож на труп: кожа стала изжелта-бледной и похожей на многовековой пергамент, некогда густые каштановые волосы превратились в блёклую паклю, глубокие карие глаза от литров выплакиваемых по ночам слёз теперь больше напоминали почти пересохшие колодцы с гнилой старой водой, в них даже изредка переставали появляться искры трезвой мысли. Он, словно сомнамбула, ходил по Агентству, больше не отлынивал от работы и делал всё без присущего задорства и креатива, как робот. И, честно говоря, лучше бы и дальше бездельничал, ел галюциногенные грибы и вешался под потолком кафе на первом этаже офисного здания. Первой сдала Йосано. В один из дней, когда Осаму непрерывно кашляет в платок в своей ладони, а ближе к обеденному перерыву так и вовсе пропадает на пару часов, доктор решает взять непутёвого эспера под свой контроль. Девушка тащит вяло отнекивающегося Неполноценного в медицинское крыло, проводит беглый осмотр, который даёт практически нулевые результаты. Приходится направлять шатена на рентген. И вот снимки-то и повергают Акико в самый настоящий ужас. Стебли ирисов поросли густо настолько, что даже операция мало чем поможет, их стебли так крепко переплелись между собой, что Дазай, по сути, должен был давно уже умереть от разорванной трахеи и лёгких. Но спасло его, видимо, упрямство и тяга к мазохизму. Йосано с трудом, но уговаривает Дазая на операцию. И на следующий день, к вечеру, как только мужчина отошёл от наркоза, дышалось легче. И всю следующую ночь Осаму плачет и благодарит звёзды и Акико за то, что пока ещё живёт. Пока ещё любит Чую. И он решает, что будет держаться на этих операциях столько, сколько сможет выдержать его тело. Он будет хранить любовь к Накахаре до тех пор, пока его сердце не будет насквозь пронзено стеблями лилий или просто не остановится. *** И действительно, уже около полугода Неполноценный живёт от операции до операции. Живёт, а не существует. В коллег это вселяет хоть и призрачную, но надежду. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается. Для детективов всё закончилось на одном из заданий, куда отправились Дазай и Куникида. Произошла стычка с Портовой Мафией. Точнее, с Акутагавой Рюноскэ (и первые пару секунд Дазай не без гордости любовался своим сильно выросшим учеником) и с Ним. Как оказалось, при виде этого человека у Осаму дар речи пропадает совсем, а в мыслях назвать Его по имени он не может. А синие глаза смотрели по-злому насмешливо, с издёвкой. Словно спрашивали, мол, каково это — умирать от любви к человеку, который стоит буквально в паре метров и ненавидит тебя? Хрипловатый от постоянного курения голос Накахары насмешливо парировал на все выпады Куникиды, пока взгляд неотрывно наблюдал за шатеном, которого словно обухом по голове шарахнули. Вдруг тот рванул к ближайшим кустам, переполошив всю троицу спорящих. Но, к их облегчению, того лишь снова одолел кашель. Хотя, к облегчению ли… Сейчас приступ был настолько сильным, что от нехватки воздуха эспер упал на колени. Голова кружилась, глотку драло действительно адской болью, а лёгкие словно горели огнём. Мельком появилась мысль, что вот он, его спаситель, просто надо встать на ноги и быстро, пока никто ничего не понял, поцеловать. И надеяться, что Накахара соврёт. А Дазай поверит. Они оба отличные актёры, и этот их цирк уродов воспримется абсолютно всерьёз. Пусть даже зрители — близкие обоим люди, которые, к тому же, знают их не первый год. Поэтому шатен сплёвывает горчащие лепестки вперемешку с кровью, шатаясь, встаёт на ноги и делает шаг в сторону портовых. Чуя стоит, не двинувшись и на миллиметр, в то время как поражённый происходящим Акутагава шарахается от бывшего учителя, словно от прокажённого, и принимает боевую позицию, призвав Расёмон. Словно уже и забыл, что оружие-способность против Дазая совершенно бесполезна. На обескровленных губах (которые до сих пор помнят каждую впадинку и трещинку губ рыжего) появляется фирменная усмешка. Дазай тянет елейным голоском: — Как погодка внизу, коротышка морковная? — и пусть внутри безумно больно, кажется, что всё рвётся, но парень решил не менять правил этой извечной (четырёхлетней) игры. Он продолжит держать эту бешеную, смертоносную (какая ирония, ведь сам Чуя и его Смутная Печаль точно такие же) любовь в себе. Он обещал, что будет хранить её у себя внутри до конца. И сейчас он понимает, что та глупая мысль с поцелуем была провальной не потому, что Чуя не ответит, а потому, что самому Осаму это просто не нужно. Не в его стиле нарушать слово, данное самому себе. — Я неприятно удивлён, Дазай, что ты до сих пор жив. — Кажется, будто Чуя и вправду врёт. А потом Дазай понимает, что Куникида лежит в отключке на скамейке в тридцати метрах. Помощи ждать неоткуда. Он остался с одними из самых паршивых своих демонов наедине. Для полной картины не хватало только Одасаку и Мори. Хотя Ода, пожалуй, поддержал бы несмышлёного юношу и попытался защитить от происходящего. Но Оды нет в живых уже четыре года, и думать о нём в этой ситуации явно не стоит. На удивление, но словестная перепалка между двойным чёрным прекратилась, особо и не успев начаться. Зато напряжение, которое едва не искрило, можно было почувствовать вытянутой рукой. В какой момент всё прекращается, никто не успел заметить. Оба мафиози просто разворачиваются и уходят в сторону портовых районов, оставив растерянного Осаму и бессознательного Куникиду одних. *** Последствия встречи с предметом любви для Осаму были невероятно опасны. Акико еще после первой операции предупредила: ни в коем случае не лезть на рожон и не пересекаться с Накахарой, иначе положение Осаму, и без того несладкое, ухудшится в разы. Так оно и есть. За последнюю неделю Дазай появлялся в офисе Агентства всего два раза. И только для того, что бы Йосано избавила его от цветов, которые теперь росли еще гуще и быстрее. И вот наконец Куникида, который был втихую посвящён в тайну Осаму Ацуши, не выдерживает. Он идёт к Президенту и долго уговаривает его назначить Доппо личную приватную встречу с боссом Мафии, Мори Огаем. Под натиском своего заместителя Фукудзава сдаётся, будучи убеждённым, что Дазай крайне важен для их организации, и вечером того же дня связывается с Огаем. Босс Портовой Мафии понимает, что от смерти Дазая у обеих организаций Йокогамы возникнет множество неприятностей. Начиная с отсутствия контроля над столь сильными эсперами, как Чуя или Кью. *** На следующий день он встречается с Куникидой в ресторане на нейтральной территории. — Знаете, Мори-сан, у меня нет никакого желания общаться с кем-либо из Портовой Мафии, все вы мне отвратительны. Но для этой встречи есть весомый повод. Вы ведь наверняка знаете о такой болезни, как прорастающие в организме цветы, если любовь к родственной душе невзаимна? Так вот, Дазай, как выпытала наш врач, болен этим с самого ухода из Мафии. Но за последние месяцы это обострилось настолько, что он уже одной ногой в могиле. И виновник этого, как мы все считаем, ваш Исполнитель, Чуя Накахара. — Пока Доппо говорил, лицо Мори с каждым словом приобретало всё более удивлённое выражение. Для Огая, честно говоря, было неожиданностью, что жертвой работы в Двойном чёрном стал именно Дазай, и что этот человек, жестокость которого пугала иногда самого босса Мафии, вообще способен на столь сильную любовь к кому-то такому же отвратительному и жестокому. — И что же вы предлагаете мне сделать? — на губах брюнета застыла саркастичная усмешка. — Я не могу заставить Чую просто придти в Агентство и признаться в любви к Дазаю. Тут надо действовать не подтверждением связи, ибо между этими двумя просто не может быть связи родственных душ априори. В нашей организации есть один эспер, который мог бы помочь Дазаю. — У меня нет никакого доверия Мафии. Пришлите Накахару в офис Агентства в течении трёх дней. Одного. Безопасность ему я, как заместитель Президента, обеспечу лично. — считая, что разговор закончен на этой ноте, Куникида покинул кафе. *** Осаму прогуливался по портовым районам, принадлежащим Мафии. В наушниках играла какая-то заунывная песенка о тщетности бытия и смерти. Очень подходящая под настроение. Удивительно, но чувствовал себя Осаму великолепно. Возможно, что он уже совсем на грани. Либо же алкоголь немного приглушал рост цветов. Изначальной целью Осаму было просто немного проветрить голову. Но потом он решил, что купить бутылку крепкого алкоголя будет вполне хорошей идеей. И вот теперь он здесь, на вражеской территории пьяный вдрызг, рискует встретить того, кто может его убить буквально в ту же минуту, когда просто появится у него на глазах. И, конечно, шатен в своих предположениях не ошибся. На пирсе сидела фигура невысокого, какого-то даже миниатюрного человека. Он курил, выпуская сизый дым вверх, запрокидывая вверх голову при каждом выдохе. Рядом стояла бутылка вина. — Привет, Чуя. — Шатен садится рядом и устремляет свой взгляд туда же, куда и Чуя — на чёрную воду океана. — Привет, — удивительно, но голос того не выражал уже привычного сарказма и язвительности, был совершенно спокойный, — Зачем ты здесь? — Ну, знаешь, просто гулял. Сам не заметил, как забрёл сюда. А потом подумал, почему бы мне не проведать своего старого друга? — У тебя никогда не бывает, чтобы не было каких-то мотивов твоим поступкам, Дазай. — чуть резковато оборвал шатена рыжий. А потом чуть мягче добавил: — Я слышал, у тебя есть ко мне какой-то крайне важный разговор. Мори просил отнестись к этому со всей серьёзность и пониманием, потому что от этого зависит твоя жизнь. — Мужчина не понимал, почему вдруг откровенничает с этой вешалкой для бинтов. Подумаешь, этот придурок всегда стремился к смерти, вот и сдох бы. Но нет. Значит, что-то тут не так. Дазай, решив, что нет смысла отнекиваться или врать, чуть помедлил. — Знаешь, да. Всё, на самом деле, достаточно паршиво. Хотя я не хотел вмешивать тебя в это. Слишком большой повод для ещё большей ненависти. Настоящей ненависти. А после зашёлся в приступе дикого кашля. На ладони, которой он прикрыл рот, лежал красивый распустившийся бутон болотного ириса. — Вот в чём причина, Чуя. — На бледной ладони, часть которой была спрятана под тканью бинта и по цвету почти сливалась с ним, лежал коричневато-рыжий цветок ириса с красноватыми крапинками. Огненная лилия, как окрестил эти цветы Дазай, когда всё только началось. Внутри Чуи всё похолодело. Нет, это всё лишь дебильный розыгрыш этого придурковатого растратчика бинтов. Или страшный сон. Но никак не правда. Чуе сразу вспомнились их ночи после не самых сложных операций, когда они напивались, а потом заваливались в квартиру к нему и целовались ночами напролёт. Следующим воспоминанием было, когда после использования Порчи Чуя несколько суток провёл в бессознательном состоянии, а когда очнулся и узнал, что был на грани смерти, у него была истерика, из-за чего Дазай успокаивал его, прижимая лохматую рыжую голову к своей бинтованной груди. Ещё одно воспоминание: им по шестнадцать лет, это их первая миссия. Чуя впервые убил в тот день. И впервые использовал свою настоящую способность. Всю ночь после той операции он не мог уснуть, ему везде виделась кровь и куча тел с оторванными конечностями или еще как-либо изуродованных. Осаму тогда был единственным, кто сумел оказать должную поддержку, заставить прекратить корить себя в этом и признать, что для него — мафиози — клеймо убийцы не должно значить тот же, что для обычных людей. В конце концов, любой эспер в той или иной мере убийца. А сейчас вот эта придурковатая вешалка для бинтов и уродливых плащей прямым текстом говорит, что почти уже умер от любви к нему, к Чуе. И самое паршивое в этой ситуации то, что спасти Дазая Чуя может только подтверждением связи родственных душ, он тоже должен любить. Накахара не знает, чувствует ли он любовь к своему бывшему напарнику. Он не знает, что он вообще чувствует. И не знает, как ему надо поступить. В принципе, для подтверждения связи и спасения Дазая достаточно было бы заставить его поверить в искренность слов и поступков Чуи. Но вот только поверит ли Дазай? И… а действительно ли следующие слова и действия Чуи лживы? — Скажи… ты помнишь нашу юность? Наши первые миссии в качестве Черного Дуэта? Чем они заканчивались? — голос Чуи дрогнул, словно ответ, который ему предстояло услышать, мог причинить ему физическую боль. — Почему ты спрашиваешь? — Осаму, наконец, повернулся лицом к Чуе и окинул его внимательным взглядом, пытаясь понять его мысли и чувства. Рыжий мужчина выглядел так, будто от следующих сказанных им слов он просто сломается, словно сухой хворост — весь такой миниатюрный и хрупкий, словно фарфоровый. Тонкий аристократичный профиль исказила гримаса отчаяния и беспомощности. — Не уходи. А следующим, что осознал Осаму, было горячее дыхание с запахом вина рядом с собственными губами и вид наворачивающихся слёз на синих глазах. — Пожалуйста, не уходи никуда, Осаму. Ни сейчас, ни потом. Ты… — закончить речь Накахаре не позволил тонкий длинный палец Дазая, лёгший на его губы. Дазай с нежностью в пустых глазах-колодцах смотрел на ошарашенно-отчаянного в своих действиях и эмоциях Чую. На обескровленных губах самоубийцы застыла невыразимо грустная, но в тоже время удовлетворённая полуулыбка. — Прекрати разыгрывать драму, Чуя. Я не верю. Даже если очень хочу поверить тебе. Эта ложь не во спасение. Прости. Осаму встаёт с пирса, глубоко вдыхает морской воздух. Наклоняется. Целует Чую в лоб, проводит тонкой рукой по его распущенным длинным рыжим волосам. Горько усмехается. — Думал ли ты когда-нибудь, что наше партнёрство, рождённое из-за всего лишь способностей, закончится этим всем?.. Но лучше, знаешь, не отвечай. — последнее, что сделал шатен, прежде чем уйти — положил рядом с Чуей идеально ровный, чистый, распустившийся и не запачканный кровью бутон ириса. И он ушёл. Просто растворился во тьме Порта. Словно бы он снова в Мафии, и просто покидает место преступления, совершённого в ночи. Только вот утром его не обнаружат пьяным в кабинете Босса… *** Очнувшись минут через десять, Накахара бросился вслед за Дазаем. Но было уже поздно. Он кричал во тьму Порта Йокогамы. Просил вернуться. Плакал. Кричал о том, как сильно он ненавидит Дазая. А после лишь упал, обессилев, на деревянный настил пирса, и прошептал сквозь непроизвольно льющиеся слёзы: — Дазай, чёрт тебя дери… Как ты посмел сдохнуть не от моей руки.? Ублюдок, грёбаные цветы прельщают тебя больше, чем я сам?! Я ненавижу тебя, Осаму Дазай… Ладонь, обтянутая чёрной перчаткой, сжала ирис. Горячие и горькие слёзы рыжего мафиози падали на этот чёртов, словно насмешка ублюдка суицидника, цветок. И в голову мафиози закралась самая отвратительная, но в то же время прельщавшая своей простотой, мысль. Если эта боль сама не пройдёт, почему бы не последовать примеру Осаму? Почему бы не позволить Смутной Печали овладеть им полностью? — Дарители тёмной силы … — и вот уже кровь вскипает приступом адреналина, в глазах всё мутится, а потом Чуя чувствует лишь силу, прилив неисчерпаемой энергии и просто адскую боль — расплату за силу Порчи. Кажется, будто мафиози сейчас вне своего тела и наблюдает за разворачивающейся картиной со стороны. Он летит куда-то к центру Йокогамы, по пути обрушивая на улицы города множество чёрных дыр, которые рушат всё на своём пути. Впереди показались центральные строения города — пять башен Портовой Мафии. Они-то и являются его целью сейчас. Чуя крушит небоскрёбы, словно злобный подросток детские песочные замки, с такой же лёгкостью и беспечностью. А после лежит, истекая кровью, совершенно обессиленный и умирающий, осматривая мутнеющим взглядом дело рук своих, безумно хохочет сквозь слёзы. Как же, чёрт возьми, больно. И умирает, думая лишь о том, что Дазай сейчас улыбнулся бы, наконец, искренне. И сказал, что Чуя полный идиот. В потом они вместе пили бы за падение этой гнилой организации. И ночью, возможно, совершили бы то, на что раньше не решались. А новый день и целая новая жизнь начались бы с сигареты на двоих на рассвете, и с нежного поцелуя-признания, я люблю тебя, я тебя тоже.