Endlessly

Отчаянно пытаясь не врезаться ни в кого, Гарри пробирался к последнему ряду в аудитории, где проходили лекции по философии. Уже около двух месяцев парень не мог решиться даже поднять голову на своего преподавателя, а также и бывшего парня. Он вовсе не был уверен, что не сойдет с ума, если снова взглянет ему в глаза. И он вовсе не был уверен, что не накинется на него во время лекции. Гарри не был виноват в том, что их отношения распались, и он старательно напоминал себе об этом каждый раз, когда слушал Луи, рассказывающего лекцию. Он воспроизводил в своей голове все ссоры и недомолвки, все, что могло бы напомнить о том, что отношения с Томмо не были самым лучшим периодом его жизни. Но глупый мозг подсовывал только воспоминание о том чувстве, которое вызывал у него преподаватель, целуя в губы, обнимая или касаясь там, где не касался никто и так, как никто и никогда не сможет. Глупый мозг не давал покоя, порой выставляя Гарри абсолютнейшим идиотом, стоящим посреди коридора и пялящимся на Луи, разговаривающего с кем-то. Его спасал только Зейн, оттаскивающий почти сразу. Если бы не он, Томлинсон бы давно уж заметил, как пристально за ним наблюдают и как сильно его хотят вернуть. Вот только Гарри не понимал, почему он так этого хочет? Луи был далеко не идеальным в отношениях. Он хотел контролировать все: все действия Гарри, все слова Гарри, все мысли Гарри, он хотел полностью контролировать Гарри. Сначала Стайлсу это нравилось: он чувствовал себя особенным, когда Луи ревностно хватал его за талию, если на кудрявого посмотрит другой парень. Он чувствовал, что в нем нуждаются, когда Луи просил остаться с ним вместо того, чтобы пойти на посиделки к Зейну. Он чувствовал, как Томмо любил его, когда тот не мог устоять и прямо в университете зажимал его в коморке и целовал. Но постепенно все это переросло в манию, а Луи превратился в тирана. Он начинал скандалить, если замечал Гарри с другими парнями – даже с Зейном. Он кричал, если Гарри уходил куда-то без его ведома. Он обижался, если Стайлс не дожидался его из университета и шел домой один. Кудрявый долго терпел. Он успокаивал Луи, пропускал свои встречи и занятия, по несколько часов мог гулять по университету, если его занятия заканчивались раньше, чем освобождался Луи только для того, чтобы пойти домой вместе. Он постоянно извинялся за то, в чем даже не было его вины, только бы сохранить отношения с парнем. Вечно ждал чего-то, чего-то, что поможет вернуть те отношения, которые были у них в начале, те, что красивые, нежные и такие идеальные. Но ничего не происходило. Луи только сильнее давил на Гарри, заставляя того чуть ли не сидеть целыми днями дома, дожидаясь самого Томлинсона. И терпение Стайлса лопнуло. Он помнил последнюю ссору так, будто это случилось вчера. Он помнил громкие крики, помнил битье посуды и хлопанье дверьми. Помнил удар Луи по его щеке, помнил свои слезы. Помнил попытки извинений, помнил виноватые глаза и то, как Томмо буквально ползал за ним на коленях. Он помнил, как почти простил его. Но только почти. И вот уже два месяца он ходит по университету, накинув на голову капюшон и глядя себе под ноги, так, как в первые свои дни здесь. Но сейчас все было иначе – его любили, уважали, с ним все здоровались, разговаривали, общались… все, кроме одного. Кроме того, кого он больше всего хотел. Луи пытался извиниться. Постоянно, каждый день подходил к нему, хватал за руки, срывающимся голосом шептал что-то о том, как виноват, но в первую неделю Стайлс держался почти спокойно. Он почему-то был рад внезапно появившейся свободе, рад тому, что ему не нужно больше бояться очередного скандала, что никто не станет кричать на него за то, что он ушел с Зейном погулять. Он был почему-то счастлив. Но после пришло понимание, что все это – не временно. Что Луи больше не будет его целовать, обнимать, что ничего уже не будет, и накатила жуткая депрессия. Состояние, когда вдруг стало не нужно никакой свободы, ничего. Хотелось вернуться под контроль, чтобы Томмо снова защищал его ото всех бед и напастей, вот только на этот раз бедой был сам преподаватель, и он ничего не мог с этим поделать. Спасал Зейн. Постоянно водил куда-то, не давал замыкаться в себе, помогал выживать без Луи, что за несколько месяцев отношений стало таким неправильным и непривычным. Но Зейн не мог обойтись без Найла и без разговоров о Найле, и от идеальности их отношений становилось только хуже. К концу первого месяца новой жизни без Луи он похудел, осунулся и стал злобным и раздражительным. Малик хотел помирить их, всячески намекал Гарри на то, чтобы он простил преподавателя, ведь тот до сих пор постоянно подходил и просил прощения. Стайлс держался, как мог. Почему-то в голове засела мысль, что будет проще, если он отпустит Луи сейчас. Если переживет это жуткое чувство одиночества и ненужности, то потом будет проще. Ведь зависимость от человека – последнее, что нужно Гарри, да и вообще кому-либо. Поэтому, сжимая зубы, на все попытки Луи вернуть отношения, Стайлс жестко отвечал «нет» и шел домой, где, громко глотая воздух, придумывал кучу причин, почему им с Томлинсоном лучше не быть вместе. Постепенно становилось легче. Луи перестал подходить и забросил попытки вернуться, учеба давила сильнее, и Гарри начинал погружаться в нее с головой. Единственным препятствием оставалось то, что лекции по философии стояли в расписании трижды в неделю, и пропускать все – не лучшее решение. Ходить приходилось в любом случае, приходилось слушать, и не спасало уже ничего. Смотреть на Луи по-прежнему было сложно, видеть то, как он улыбается – еще сложнее. Улыбается без него, без Гарри. Самому Стайлсу это удавалось с трудом. Так что капюшон толстовки, натянутый до самого носа и ограждающий от всего мира, помогал держать себя в руках. Тетрадь с песнями, где было уже так много новых творений, принимала в себя все мысли юного студента. Гарри помнил, как сетовал на то, что у него совершенно нет песен о счастливой любви, и как был рад, когда они начали там появляться. В свои самые счастливые часы он мог наблюдать за тем, как Луи спит, или готовит, или составляет план лекции, и писать очередные стихи о нем, позже накладывая их на музыку. Но счастье закончилось, как закончились и песни о нем. Мрачность нынешних творений пугала, причем не только его, но и Зейна с Элеонор – девушка успела стать его другом. Он успокаивал их, говоря о том, что все в порядке. Парень знал, что Колдер разговаривала с Луи, но она не сообщила ему ничего, и Гарри постарался забыть об этом. В конце концов, он решил, что нужно продолжать жить без преподавателя, и теперь нужно было отвечать за свои слова. Усевшись, наконец, за дальнюю парту, Гарри, как и обычно, достал из сумки тетрадь с песнями и тетрадь для записи лекций – вторая была абсолютно пуста. Но не успел Луи начать рассказ, как в аудиторию зашел парень, которого Гарри никогда раньше не видел. Он был высоким – выше Стайлса, с коротким черным ежиком волос, щетиной, остро выделяющимися скулами и линией челюсти и темными-темными глазами – кудрявый заметил это, когда парень подсел к нему, перед этим пройдя через всю аудиторию, сразив взглядом добрую половину девушек их группы. - Привет, - низкий голос парня звучал грубовато, - как зовут? - Гарри, - Стайлс протянул руку, и брюнет пожал ее в ответ, - а тебя? - Джефри, - он улыбнулся, обнажив ровный ряд зубов, и чуть подался вперед, - ты слушаешь эти лекции? - В смысле? – удивился Гарри, - слушаю… иногда. Стайлс запнулся, и новый знакомый заметил это, заинтересовавшись. - Секретик? – он приподнял бровь, ухмыльнувшись, - ну, ладно, - пожал плечами и посмотрел на Луи. – Симпатичный этот преподаватель, а? «Да. Он красивый. Так что не смей даже смотреть на него». - Ну, да, - Гарри в ответ пожал плечами и снова уткнулся в свою тетрадь. - Слушай, какой-то ты неразговорчивый, - Джефри ткнул его в плечо и открыто улыбнулся, - но ты первый, кого я тут встретил, так что у меня просьба к тебе. Не покажешь университет? Гарри вздохнул и кивнул. - Конечно, без проблем. Вот только что-то подсказывало, что проблемы будут. Лекция началась, и Стайлс с трудом преодолел желание всунуть в уши наушники, чтобы заглушить высокий голос, рассказывающий о философском видении мира Сократа. Новый знакомый, сидящий рядом, даже не пытался что-то записать, а только пялился на то, как Луи размахивает руками во время повествования, и Гарри хотелось уже ударить его, да посильнее, чтобы он прекратил это, но пришлось напомнить себе, что Луи уже не его парень, а даже если бы и был им, то рассказывать об этом первому встречному – не самая лучшая идея. - Нет, - отрезал Джефри и откинулся на спинку стула, - все-таки, он не в моем вкусе. Гарри надеялся, что его облегченный вздох не был настолько громким, как ему это показалось. - Так ты тоже гей? – спросил он вместо этого. - Тоже? – брюнет усмехнулся и с прищуром взглянул на Гарри, - что значит «тоже»? - Ну, я вроде как по мальчикам, - грустно усмехнувшись, Стайлс мысленно поправил себя. По одному мальчику. Который уже вовсе и не мальчик. - Да? А по тебе и не скажешь! Но так даже лучше, в прошлом университете я был, кажется, единственным геем, и это было угнетающе! И без того грубый голос Джефри набирал силу, и теперь его могла бы уже услышать вся аудитория. - Мистер… - Луи прервал лекцию и взглянул на новенького. - Лендер. Моя фамилия – Лендер. - Так вот, мистер Лендер, я думаю, что мистер Стайлс с удовольствием послушает Вас во время перерыва, - произнес преподаватель и снова вернулся к лекции. Официальное «мистер Стайлс» резало по ушам, но Гарри уже почти привык. Почти привык, что теперь нужно жить без Луи. Почти привык, что он уже одинок. И почти смирился с той мыслью, что у него должен быть кто-то другой. Окинув взглядом нового знакомого, кудрявый вздохнул. Да уж. Кто бы мог подумать, что все обернется вот так.